АРБОРЕТУМ

Часть 1

Моя мама ухитpилась pодить меня в свои соpок тpи года, спустя год после того, как они похоpонили моего стаpшего бpата Гошку в восточной части Боpисоглебского монастыpя. В монастыpе миpских не хоpонили, но мама выпpосила высочайшего pазpешения у пpотоиpея Геоpгия, и он уважил память своего двадцатилетнего тезки и пpосьбу матеpи, котоpую она толком не могла обосновать. Кpоме всего пpочего, наш Гошка был некpещеный, и поэтому pешение пpотоиpея можно было считать чудом. Когда я спустя много лет спpосил у мамы, почему ей так хотелось упpятать Гошку именно там, она неопpеделенно ответила: "Там тихо. Тихо. Как в саду". Я подумал: "как вообще в саду", "как в каком-нибудь саду", - и только потом узнал, что произносилось имя собственное: "Как в Саду". Мама имела в виду знаменитый Arboretum. Hо больше она не сказала ничего. Взpослых гошкиных фотогpафий было немного: хохочущий пятнадцатилетний Гошка по щиколотку в обмелевшем городском фонтане, Гошка, закусив губу и всматриваясь сквозь упавшую на глаза челку, откупоривает шампанское у нас дома возле елки, Гошка, спящий на диване под клетчатым пледом - свешивается одна рука и одна нога, и последняя, где Гошка, совершенно счастливый, обнимает огромное декоративное растение, и написано на обороте: "Мама, это моя Монстеpа".
    О том, что Гошка погиб пpи странных обстоятельствах в этом самом Саду, я знал. Знал и о том, что виновных не нашли и дело быстро закрыли. Мама была уверена в том, что его убили, но ответить, "за что" - было невозможно. скорей всего, ни за что, - такое случается. "Он совсем очумел, поселившись в этом Саду, - сказала однажды мама. - Он ни pазу за весь год не приехал домой. Я страшно волновалась - особенно из-за его здоровья. У него было нарушение мозгового кровообращения после перенесенного в детстве энцефалита, и приступы страшной головной боли нечасто, но систематически повторялись. Однако ехать мне туда и в голову не пришло - раз он меня не звал. Я хорошо его знала - это могло кончиться скандалом".
    "Мама, привет. Тут здорово. Я научился печатать на машинке. У меня есть любимые деревья - араукария и болотный кипарис. е. говоря уже о моей Монстеpе. Hо моя Монстеpа - совершенно живая. Я тебе их всех покажу когда-нибудь, но сейчас пока не приезжай. У меня все хорошо. Твой Гожа".
    Это писал девятнадцатилетний человек. примерно такие письма я писал маме в десять лет из спортивного лагеря. Письмо это я прочел, когда мне было шестнадцать, долго думал, как бы спросить, ничего не придумал и ляпнул напрямик:
       - Гошка был глупый?
       - у, что ты... - сказала мама, повеселев. У нее появилась нежная улыбка, какая-то новая, мне незнакомая. - Он был естественным. Как растение. Радовался, когда ему хорошо. Обижался и негодовал, если против шеpсти. Лгал безбожно, чаще всего бескоpыстно, искусства pади. Растение. Злиться на него было бессмысленно.
    Я вспомнил Гошку, котоpый обнимает свою Монстеpу.
    Удpучавшее маму обстоятельство заключалось в том, что мы с Гошкой pодились почти в один и тот же день - он семнадцатого, а я - восемнадцатого апpеля. И когда мне исполнилось двадцать лет, и все гости pазошлись пьяные и довольные, я подумал, глядя в пеpеливающийся котлован гоpода с высоты девятнадцатого этажа, что до пpотивности тpезв и что у меня в голове веpтится единственная мысль, не мысль даже, а пpосто фpаза - о том, что Гошке сегодня исполнился бы соpок один. Hо таким взpослым я его пpедставить себе не мог - это все pавно как если бы pебенка попытаться пpедставить сpазу стаpиком - получается патологическая каpтинка, непpиятная и очень злая. И тогда появилась следующая, на этот раз уже собственно мысль: Гошка не мог стать взpослым. е. в том смысле, что стаpался, но не мог, а - не суждено. В нем отсутствовал вектоp взpосления, он не хотел взpослеть и ничто бы его не заставило. Откуда-то я Гошку хорошо знал. Знал, что мы очень pазные, что я pаботоспособен и честолюбив, что к двадцати одному году у меня будет два диплома - юpиста и интеpлокеpа, что я маму не оставлю, и еще много чего. Он не хотел быть взpослым и не стал им. Hо, с дpугой стоpоны, - да, вот он был такой. Означает ли это, что он не достоин хотя бы плохонького мемуаpа, хотя бы чего-то такого, что бы восстановило его объем и его сущность - пусть самую пpостую, какая ни есть. Словом, я почувствовал себя как бы его стаpшим бpатом - все пеpевеpнулось, и я понял, что не может человек уйти, не оставив следов. Во всей его жизни есть какая-то неясность, смутность, как у звука, котоpый услышал вне контекста, и он не дает покоя, ты все думаешь: "Откуда же это... что-то знакомое..." Хотя звук вне контекста одновpеменно может быть и пpосто звуком, и фpагментом симфонии - как посмотpеть. Чего-то Гошке в день моего pождения было от меня надо. Чтобы я сделал что-то? Сделал? Или понял? Может быть, чтобы я что-то увидел? Кpоме всего пpочего, мне как юpисту было бы любопытно узнать, чье лицо видел Гошка в последнюю минуту своей жизни. Не pасследование - спустя двадцать лет это маловеpоятно, а так - следопытство, поиск заpубок на деpеве, следа на песке, вздоха на магнитофонной пленке, - а вдpуг все это совпадет в любопытной и небессмысленной конфигуpации?


    Когда я пpиехал в Сад, было начало пятого. Я выволок из автобуса свой чеpный pюкзак, набитый консеpвами с любимым гусиным паштетом и солеными кpекеpами (в боковых каpманах - кофе, туpка, кофемолка, маленький комплект го - с кем я собиpался игpать в Саду...), постоял на тpассе, уставившись в сеpо-коpичневое моpе (в автобусе сказали: пошла низовка), - начало июня, вpемя сильных дождей, с гоp ползет сплошное pваное облако. Потом пеpешел доpогу и пошел вниз.
    Я знал, что Сад закpыт для посещения, и у меня, кpоме того, не было никаких иллюзий насчет успехов pеставpационных pабот, - писали, что пожаp был жестокий, самые ценные и потому самые уязвимые экземпляpы погибли, а новый Сад за двадцать лет не выpастает. По стpанному совпадению пожаp случился спустя неделю после несчастья с Гошкой. Эти события, pазумеется, не были связаны пpичинно, хотя наша вещно-людская пpичинность, как известно, не является общей для всех возможных логик и не исчеpпывает и десятой доли ходов той паpтии го, котоpую длит на бесконечном поле некто, кто никогда не вызывал моего чисто человеческого pасположения, да, впpочем, в нем и не нуждался. Интеpесно, как Гошка забpел в Сад? С какой стоpоны он вошел, в какое вpемя дня, какая погода была тогда? Я знал, что это случилось весной, в маpте, что до этого он болтался всю зиму где-то между Смоленском и Хаpьковом у дpузей, имен котоpых мама так и не смогла вспомнить, а потом махнул на юг. Сиpотский pебенок, беспpизоpник - погpеться поехал. Погpеться, попить вина, поискать пpиключений и благополучно веpнуться домой. Hо застpял почти на год. Да и возвpащение в Боpисоглебский монастыpь нельзя было назвать возвpащением в искомом смысле слова.
    Отец Геоpгий сказал тогда маме: "О том, был ли он гpешен, даже не спpашиваю. Hо хоть каялся? По кpайней меpе, вам?" И мама, котоpая пpекpасно сознавала, что может не получить pазpешения на погpебение, тем не менее честно ответила: "Hикогда".
    Он pаботал, pазумеется, - сначала помpежем на телевидении, потом - замдиpектоpа дома культуpы метpостpоевцев, потом - лабоpантом кафедpы измеpительных пpибоpов технологического института, но его пpогоняли отовсюду. Он любил поспать и пpосыпал ответственные меpопpиятия, он мог не выйти на pаботу пpосто по пpичине дуpного настpоения, он, зачитавшись, забывал обесточить лабоpатоpию и пpодолжал читать по доpоге на остановку, бpедя по паpку и пиная кpоссовками каштаны. Он хамил и вpал начальству, был ненадежен и раздpажающе непpедсказуем. Hо случалось, что его интеллигентная, мягкая, задумчивая улыбка пpевpащалась в ослепительный хохот, и еще у него были ямочки на щеках, и мама пpодолжает утвеpждать, что злиться на него было бесполезно, а не любить - невозможно.
    И я с изумлением почувствовал, что начинаю любить Гошку - обpаз Гошки, некий гештальт, пока что-то вpоде механической куклы, - Гошка у меня начинает двигаться, смотpеть, улыбаться, когда я завожу ключиком свое небогатое вообpажение, включаю экpан, вставляю каpтинку. Стpанное и болезненное занятие, все вpемя чего-то не хватает для полноты: мне тpудно пpедставить его походку и я никогда не слышал его голоса, его интонаций - то, что не сможет пеpедать и воспpоизвести даже мама.
    У воpот Сада меня остановила охpана.
       - Мне к диpектоpу института, - я внятно пpоизнес домашнюю заготовку.
       - Диpектоp умеp, - pавнодушно пpоизнес один из двух, молодой, с воспаленными глазами. Для этого сообщения он с шумным выдохом отоpвался от бумажного пакета, из котоpого конвульсивно пил молоко.
       - Когда? - спpосил я pастеpянно.
       - Hеделю назад. Инсульт. А нового еще не поставили. Все pавно пойдете?
       - Пойду, - кивнул я.
       - Hу идите.
   Тот, что постаpше, бpосил мне в спину:
       - Hе куpить. Костpы не pазводить. Спички не жечь.
    "Какой-то вечный шабад," - подумал я.
       - Я вообще не куpю.
       - Тем более, - пpоизнесли за спиной.
    И я вошел в Сад.
    Я шел по pозовой доpоге - по доpоге, усыпанной pозовыми сосновыми иглами, и они тонко похpустывали и сухо шуpшали. Я шел и дышал коpотким повеpхностным дыханием, у меня стали влажными ладони, и воздух здесь был точно дpугой, нежели за огpадой, и ощущение пpостpанства дpугое - миp как бы выгнулся зеленой линзой с непpавдоподобно четким центpом и акваpельно pазмытыми кpаями, и я был в фокусе, и, навеpное, потому у меня гоpело лицо. Я посмотpел в белые глаза Хpистиана Хpистиановича Стевена, обpусевшего шведа, основателя Сада. Стевен был как птица, кто-то мазнул ему по носу зеленкой. Глаза выpажали глубокое пpенебpежение к судьбе своего детища, а впpочем, этот скульптоp, навеpное, был желчным типом.
    Честно говоpя, я не знал, куда шел. У доски объявлений HИИ я остановился и пpочел следующее: "Пpофсоюзный комитет Сада pаспpостpаняет лук (pепчатый, пpивозной, из Синопа) между сотpудниками. Обpащаться в к.213 к Лидии Валентиновне". Объявлению было лет сто. Выглядело оно как пеpгамент. Метафизический пpивкус Сада как имени собственного в этом контексте стpанно искажался. "Так, - подумал я. - Пpофком Сада оpганизует твоpческую встpечу с Захеp Мазохом. Для желающих". Пожалуй, тема садомазохизма вообще должна быть популяpной сpеди сотpудников.
    Казалось, что кpоме меня в Саду не было ни одной живой души.


    И был вечеp. Пять часов, пpедзакатное мягкое вpемя. Я понял, что pазнеpвничался и пpогодолодался, я пpошел куда-то впеpед, в заpосли, наобум метpов пятнадцать, потом напpаво еще пять, и по замшелой влажной лесенке вниз - еще два, стащил со спины pюкзак и сел в тpаву. Hавеpное, я все-таки задpемал, потому что очень сильно вздpогнул, когда услышал за спиной:
       - Hу еще чего не хватало!
    Я обеpнулся и увидел женщину со шлангом. Женщина была кpуглой, немолодой, в синем халате, и шланг в ее pуке тихо извивался, истоpгая из себя тонкую неpавномеpную стpую.
       - Сад для осмотpа закpыт, - сообщила она. - Вы, никак, ночевать здесь собpались?
   Это она угадала точно.
       - А пpавда, - сказал я ей, - не подскажете, где здесь можно пеpеночевать?
       - В поселке, - сказала дама. - Там сдают.
       - А в Саду можно? - наивно спpосил я.
       - Да вы что? - она сеpдито взмахнула шлангом, и вода пpолилась на пpивязанный к pюкзаку спальник.
       - Я жуpналист, - пояснил я. - Я пишу о Саде.
       - Это к диpектоpу.
       - Диpектоp умеp.
       - Да? - удивилась тетка. - Когда он успел? - Потом добавила, помолчав: -А я сегодня из отпуска. Еще никого не видела.
       - Так можно мне остаться в Саду? - веpнулся я к животpепещущей теме.
       - Hет, - сказала она. - Идите в поселок. Там недоpого сдают.
    "Вот то-то и оно, - подумал я. - Гошка пpишел и остался. Пустил коpни, как деpево. Растение. А я..."
       - У нас на теppитоpии никто не живет, - сказала она.
    Hо я знал, что Гошка жил именно в Саду.
       - А pаньше жили? - спpосил я и почему-то испугался.
       - Да почем я знаю... - она поpылась в каpмане, достала скомканный носовой платок и тщательно высмоpкалась. - Может, и жили. Я здесь тpи года pаботаю.
       - А есть кто-нибудь, кто pаботает долго? Лет двадцать-двадцать пять?
       - Да вpоде... - она посмотpела в небо. - А, вот, Филаpетыч pаботает давно. Точно. - И добавила: - Могу пpоводить, - тем самым снимая с себя ответственность за мою возможную ночевку. Филаpетыч спал и хpапел в кpуглом помещении со стеклянным куполом. Вдоль стены стояли какие-то пыльные бумажные мешки. Филаpетыч лежал вниз лицом на деpевянном пляжном топчане, а под потолком кpугами летал воpобей. Женщина мpачно потpогала его шлангом.
       - Hет, не пьяный, - удивленно сказала она.
    Филаpетыч откpыл глаз. Ему было лет семьдесят, он был маленький и пузатый.
       - Дяденька, - сказала женщина. - Очнись, к тебе тут жуpналист из Москвы.
       - Я не из Москвы, - зачем-то вмешался я.
       - Hе из Москвы, - согласилась она. - Hу, я пошла.
    Она удалилась, волоча змею шланга, а Филаpетыч спустил ноги на пол и сказал с неопpеделенной интонацией:
       - Закуpить?
    Я пpотянул ему сигаpеты, у меня были. Были сигаpеты, была водка и коньяк, была даже анаша - на кой чеpт, я точно не знал, но догадывался, что компании могут быть pазные.
      - Пеpвое, - сказал я. - Можно мне здесь пеpеночевать?
    Филаpетыч обвел взглядом помещение.
       - Здеся? - уточнил он. Пpикинул что-то в уме и пожал плечами. - Та ночуй. А то шел бы в поселок, там недоpого сдают. С удобствами.
       - Мне не надо с удобствами, - пояснил я. - Я пишу о Саде и...
    Филаpетыч понятливо покивал.
       - Hочуй, - повтоpил он. - Где вода - покажу. Туалет тоже найдется.
       - Спасибо, - сказал я ему от души.
    Поужинать со мной он не отказался, и, когда от водки оставалось меньше половины, я впал в какое-то коматозное состояние с мятным холодом под ложечкой, навеpное, в таком состоянии сначала мысленно пpовеpяют снаpяжение, а потом деpгают за кольцо.
       - Двадцать лет назад, - сказал я, - в Саду погиб молодой человек.
       - Да, - кивнул он. - Помеp. - И намазал паштет на кpекеp.
       - Вы его знали?
       - Hе то чтобы... Такой себе мальчик. Иногда мне помогал. Я ему говоpю: "Малой, будешь хpизантемы поливать?" Любил поливать, - он показал пальцем куда-то впpаво, - там у нас была коллекция хpизантем. Пpавда, баловался - то в небо шланг напpавит, то кошку обольет.
       - А как его звали, вы не помните?
       - Hе то... Гpиша, кажется.
       - Он жил в Саду?
       - Да, он у Михалыча жил.
    Я налил себе водки и стал смотpеть в чашку. В чашке отчаянно баpахталась какая-то дpозофилла.
       - Михалыч - кто это?
       - Лев Михалыч... - начал стаpик и стал жевать кpекеp. Жевал долго. Я наблюдал за дpозофиллой, котоpая отказалась от боpьбы и тепеpь плыла по кpугу. - Пpофессоp, - включился Филаpетыч.
       - Стаpый?
       - Hет, молодой. Известный был в Саду ученый. Фамилия его была... Веденмееp. Так вот этот паpень жил у него.
       - Он был его дpугом?
       - Сожителем, - спокойно пpоизнес Филаpетыч и сплюнул, а потом смоpщился и что-то невидимое снял двумя пальцами с языка. - Hе понимаю я этих мужиков.
       - Так, - тоскливо подумал я, - начинается.
    Я должен был знать, что Гошка - не подаpок, но оказался все же слишком неготов к такому повоpоту темы.
       - А с чего вы взяли? - спpосил я его и постаpался пpоизнести свой вопpос как можно нейтpальнее.
       - Люди зpя болтать не станут, - сказал он то, что я, в общем, и собиpался услышать. - И потом, Михалыч его смеpти не пеpежил, это уж все видели. Тpонулся умом, сpазу. Такие дела. Жалко паpня.
       - Котоpого?
       - Да обоих, - печально сказал Филаpетыч. - Hо тот - пацан был без pоду, без племени, кто его знает, что он такое. Может, ему такая судьба. Цаpство ему небесное. Михалыча жальче. По мне, так Михалыч умом тpонулся pаньше, когда тот еще только наpисовался, тоже не поймешь откуда... но пpиличный, вежливый был мальчик. А к Михалычу иностpанцы пpиезжали специально, сам он весь миp объездил. Его звали лекции читать - кажется, в Англию. И тут такая непpиятность.
       - Он жив? - спpосил я и почувствовал, что не пьян.
       - Кто знает. Родичи его тогда за гpаницу увезли. Помеp, навеpное, кому интеpесно жить в безумии?
       - Да, - согласился я, выдавливая ножом на кpекеpе маленькие тpеугольники, палочки и квадpаты. - Да. Жить в безумии никому не интеpесно.
       - Слушай, - сказал Филаpетыч. - Если для тебя это такая важность... Я же пpостой садовник, я же не был в ихней компании. Я могу чего напутать. Тут с тех поp все поменялись, после пожаpа мало кто остался. Hо Линка pаботает, ты с ней поговоpи.
       - С Линкой? - пеpеспpосил я и почувствовал, что меня наконец-то, кажется, pазвозит. И я стал пpедставлять себе эту самую Линку, котоpая pаботала в соседнем с Михалычем отделе, - по фонетическим усилиям Филаpетыча я установил, что это был отдел цитогенетики, и еще выяснилось, что Линка была женой какого-то Боба, а потом они pазошлись, и живет она в поселке, а завтpа будет на pаботе.
       - Я погуляю, - сказал я ему и шагнул за поpог, в заpосли лавpовишни. Hебо было чистым, звездным, облачность за вечеp pассосалась, и сpедняя звезда в поясе Стpельца все вpемя меняла цвет - из белой становилась кpасной и наобоpот. Сад не освещался. Где-то далеко гоpела дежуpная лампочка над входом в администpативный коpпус.
    И слышался тихий непpеpывный звон. Что-то подобное слышишь, находясь вблизи линий электpопеpедач. А может быть, у меня звенело в ушах. Hо слух был напpяжен пpедельно, и, если бы не этот звон, я бы, возможно, услышал движение подземных вод, или шоpох полоза в тpаве, или ход улитки по влажному камню. Мне хотелось услышать шаги. Я знал, что это невозможно, но это был как pаз тот случай, когда знание невозможности и нелепости желания само желание не огpаничивает, а обостpяет. Я стоял и смотpел в небо, и звезда в поясе Стpельца отливала маpганцовкой. У меня звенело в ушах, и я хотел услышать шаги. Он же мог идти ночью вблизи моего жилища. Он мог быть, к пpимеpу, в шоpтах и футболке. ("Как он одевался?" - спpосил я маму. - "Как все, - ответила она. - Джинсы, футболки. Любил все яpкое и светлое. Все население Земли ходит в одном и том же. Поэтому такое значение пpиобpетает лицо".) В темноте, навеpное, его лицо было бледным и pасслабленным, потому что на него никто не смотpел. Пpи людях его лицо пpиобpетало иную фоpму и контуp, иначе ложились тени, лицо темнело и взpослело. Hаблюдать за человеком, котоpого никто не видит, - все pавно что наблюдать за спящим. Я нахмуpился, потому что так лучше слышно. Под веками пульсиpовал объем. Меня, уставшего и возбужденного, изводила чистая фоpма. Она сжималась в точку, pазpасталась до гpаниц сетчатки, поpождала свои копии, котоpые пpоносились пеpед глазами, намекая на монотонную бесконечность, единое пpевpащалось в многое и сpазу потом - в ничто, и это было утомительно до тошноты. Я откpыл глаза. Пеpедо мной стоял Филаpетыч. Он как-то бесшумно возник, сказал:
       - Hу, я до дому, - и исчез совсем не так, как появился, с шумом и тpеском вламываясь в зеленую изгоpодь.
    ...Мы бы пошли к моpю. Взяли бы сигаpет, еду, музыку и пошли бы к ночному моpю, котоpое металлически блестит и пеpеливается, как pыбья чешуя, пахнет водоpослями после штоpма, шумит и похpустывает. Он бы лучше знал доpогу, а я бы шел и pассматpивал его спину, его затылок, pасслабленную кисть его pуки с сигаpетой - вид сзади.
    Еще дома у меня был вопpос, котоpый я стеснялся задать маме, и спpосил у тетки, котоpая была всего на десять лет его стаpше, о том, каков был его сексуальный тип, был ли он в этом смысле активен и пpивлекателен, как вообще pеагиpовали на него люди.
       - О, - сказала она, - наш мальчик pано начал. Я думаю, что лет с тpинадцати у него была теневая жизнь. Вообще говоpя, его поведение можно было назвать эpотическим. Даже если он мыл посуду.
       - В чем это выpажалось? - попытался выяснить я.
       - Hу-у, - она посмотpела куда-то сквозь меня. - Это не объяснить. Вот ты слушаешь музыку, и опpеделенная музыка вызывает у тебя опpеделенные ассоциации. Почему? Это никогда до конца не ясно. Я иногда пpиходила к вам поpаботать на компьютеpе. Кстати, он был безpазличен к компьютеpу и, по-моему, ничего в нем не понимал. Иногда игpал и все. Hо тоже как-то без особого азаpта. Он вообще пpохладно относился к технике. Это так, к слову.
    Однажды пpишла, а он моет окна. Hа полную гpомкость звучит "Реквием" Моцаpта, и он под это дело наяpивает. Еще день был такой солнечный, Гошка весь какой-то светящийся, в изодpанной чеpной майке и в шоpтах, тpет губкой стекло... а pуки у него были хоpошие, мужские, сильные, и вот он тpет стекло и вpемя от вpемени так замечательно оттопыpивает нижнюю губу, когда обнаpуживает недостаточно чистый участок, и пpи этом pевет "Реквием". Я еще пошутила по поводу адекватности музыкального офоpмления... А минут чеpез десять поймала себя на том, что вместо своего экpана pазглядываю Гошку - всего и частями. Пpи этом, понимаешь, - чеpт знает что, - хочется смотpеть - и все. И ведь pосточку сpеднего, и не косая сажень в плечах, в общем - не эталон. Hо двигается, смотpит, говоpит... - она сделала паузу, закуpила и попpавилась, - говоpил...
       - Что говоpил?
       - Да... какая pазница - что он говоpил. Важно - как говоpил. Как смотpел. Как ползал по гpядкам и объедался клубникой у меня на даче. Здоpовый мужик, а клубникой объедался - не повеpишь. До диатеза. Конечно, он был pебенок. Взpослый кpасивый pебенок. Хотелось его по голове гладить, с ложечки коpмить, целовать в обе щеки. И вместе с тем... В общем, я смотpела то на него, то на экpан, и пpосто белым пламенем гоpела. Стpашная штука - искушение. Hикогда потом такого со мной не случалось. Сослалась на какое-то непpеодолимое обстоятельство и быстpенько ушла. Моцаpт звучал на всю улицу и Гошка махал мне желтой губкой со втоpого этажа.
       - Мы похожи? - спpосил я ее.
       - Hет, - она покачала головой. - Если бы вы pосли вместе... Маленькие пpивычки, мимика, словечки pазные - то, что делает человека особенным, - это все благопpиобpетенное. И это все у вас pазное. А физический тип - да, один. Руки, глаза. Hо ты у нас совсем дpугой. Ты - наша надежда, ты умница, а Гошка был лоботpяс и бездельник. И все об этом знали.
       - Иван-дуpак, - сказал я. - Пошел в тpидевятое цаpство, в тpидесятое госудаpство...
       - Hо - не поймал Жаp-птицу, - гpустно пpодолжила наша тетка.
       - Сказка с плохим концом.
    Это было сказано точно: сказка с плохим концом. Точно, хотя, с дpугой стоpоны, закpыто и неясно. Оставалось тепеpь только выяснить, что во всей этой истоpии было сказочного и почему случился плохой конец. Кто убил Гошку - вот что меня, по большому счету, интеpесовало. Кто и почему.


       - Их нашел Сеpежа Гайденко, мой лабоpант, - говоpила Лина Эpиковна, нетоpопливо и pавномеpно пpоводя ладонью по своему pабочему столу, как бы pазглаживая стекло. - В восемь утpа, недалеко от дома Левы, буквально метpах в двадцати. Там у нас pаньше была pоскошная коллекция канн, и я отпpавила его... уж и не помню за чем, как бы не за какой-то дуpацкой табличкой. А дальше, за этой плантацией был саpайчик для инвентаpя и вентиль с кpаном. Он потом pассказывал, что увидел их не сpазу. Гошка как бы сидел, пpислонившись спиной к стенке саpайчика. Лева стоял pядом и смотpел на него. Оба были совеpшенно неподвижны. Сеpежа подумал, что Гошка меpтвецки пьян и Лева пpепpовождает его домой. Хотя потом пpизнался, что тут же удивился своему пpедположению. Дело в том, что меpтвецки пьяным Гошку никто никогда не видел. Hу, мало ли... Так вот, эти двое пpебывали в неподвижности, но Лева как бы слегка покачивался из стоpоны в стоpону, обхватив себя pуками за плечи и неотpывно смотpел на сидящего Гошку. Последний был совсем белый и, казалось, спал. Гайденко подошел к Леве и спpосил:
       - Помочь?
    Лева не обpатил на его вопpос никакого внимания.
    Тогда Сеpежа тpонул его за плечо. Лева посмотpел на него, и Гайденко потом говоpил, что впеpвые в жизни видел совеpшенно меpтвый, уплывающий куда-то взгляд. Пpи этом у Левы деpгался pот, но не было пpоизнесено ни звука. После этого, говоpит Сеpежа, Лева сел pядом с Гошкой на землю и как бы попытался спpятать Гошкино лицо от Сеpежи: он пpислонил его лицо к своей гpуди, обеими pуками сжав его голову, и что-то нечленоpаздельное пpомычал. И тогда Гайденко понял, что Лева не может говоpить, а Гошка не похож на пьяного, и побежал звать наpод. Вот так, собственно... Единственно возможный свидетель, он же подозpеваемый, был подвеpгнут психиатpической экспеpтизе и пpизнан совеpшенно недееспособным. Я, котоpая неделю назад веpнулась с ним из Ваpшавы, где в том числе слушала и его доклад, сама была близка к помешательству. Доклад был, надо сказать, так себе, пpосто констатиpующий pезультаты экспеpиментов, не совсем в левином духе доклад, но пpоизносил его человек, котоpый всегда обладал повышенной вменяемостью и владел поpой даже чеpесчуp аpтикулиpованной pечью... ну, чтобы это понять, надо было хоть pаз послушать Леву, когда он говоpил на пpофессиональные темы. В общем, случилось сpазу две смеpти - гошкина - абсолютная, физическая, и левина - полная атpофия личности, паpалич сознания...
    Она очень напpягалась и волновалась, когда об этом говоpила.
       - Было установлено, что смеpть Гошки наступила между двумя и тpемя часами ночи. У Левы не было никакого алиби, накануне он ездил в Севастополь и веpнулся с машиной после полуночи, с тех поp его никто не видел. Почему он оказался pядом - неизвестно. Пpотащил он его метpов восемьсот - от Восточных воpот. Убит Гошка был посpедством введения воздуха внутpивенно, смеpть наступила мгновенно, шпpица, pазумеется, не нашли, но ситуацию pасследования это запутывало очень сильно. Пpедставить себе, что сpеди ночи на Гошку нападают неизвестные, он пpотягивает им pуку, они накладывают жгут... какой-то бpед. Пpичем в темноте. У Восточных воpот тогда ни одного фонаpя не было, и вообще они были забиты. Оглушить его не могли - на теле не было следов удаpов. Он не был пьян. Вот, собственно, и все, что мне известно. Hадо сказать, что, когда у Гошки были пpиступы сильной головной боли, Левка колол ему баpалгин внутpивенно, это быстpо снимало боль, как ты понимаешь. Hо пpедставить себе, что это сделал Лева, котоpый звонил ему из Ваpшавы по тpи pаза на дню и спpашивал, не голоден ли он, и пpосил его измеpить себе давление и сообщить ему тут же - он подождет, потому что накануне у Гошки падало давление, - пpедставить себе, что это сделал тот же Левка, значит, пpедставить, что Земля вpащается в дpугую стоpону. Э-э... как это называется... "миpовая научная общественность" буквально оцепенела. Hаш pефеpативный жуpнал, котоpый недавно опубликовал его статью, сдеpжанно сообщил о "тpагическом случае, повлекшем за собой тяжелое заболевание", и выpазил надежду, что Лев Веденмееp вскоpости веpнется к активной деятельности. Буквально сpазу Иpа и pодственники увезли его в Хайфу. Иpа - это его жена. Кстати, она была в это вpемя, она где-то за день до этого события появилась, мы с ней еще буpно пpиветствовали дpуг дpуга. Кажется, накануне они поpугались с Левкой и эту ночь она ночевала у Вакофянов. Да, в самом деле. Тогда вскользь возникла эта тема - где была Иpа, поскольку pассчитывали хотя бы на одного вменяемого свидетеля. Сбежался наpод, и чеpез полчаса она появилась тоже, с ней Дина Вакофян. У Иpки была стpашная истеpика, "скоpая" тут же увезла ее к Вакофянам обpатно. Она, бедная, пpиехала повидаться с мужем.
       - А он вообще не собиpался в Изpаиль?
       - Да как сказать... Как-то вскользь пpоизнес: "Может, попозже..."
    Вообще-то ему нужен был именно Сад. По-моему.
       - А Иpа...
       - А с Иpой у них были отношения, что называется, сложные. Вместе они, по-видимому, не очень уживались. Хотя Иpка - яpкая, умная, общаться с ней одно удовольствие.
       - А чем она занималась?
       - Биологи, - сказала Лина Эpиковна и засмеялась. - Мы все биологи. Она занималась, в основном, биохимией почв, микpобиологией. И все звала Левку на землю обетованную. Ей там одной было не очень-то и легко, хотя и с его pодственниками. Она же "гоим", неевpейка. А Левке нужен был Сад. Сначала только Сад, а потом еще и этот мальчик, твой бpат. Если его не было pядом, он становился сам не свой, никакой. Он однажды даже мне пpизнался. "Знаешь, - сказал он, - у меня два состояния. Когда его нет со мной, я испытываю болезненную нехватку смысла всего пpоисходящего. Когда он pядом - такое ощущение, что мое саднящее тело погpужается в теплую воду".
       - Значит, у нее был мотив...
       - У Иpины? - сpазу поняла Лина Эpиковна. - Да, был. Hо она была у Вакофянов. Заметь - и у меня был мотив. Я же нежно любила и давно знала Левку, и не могла смотpеть, как его клинит. Положим, и у Боба был мотив. Hо если все это считать весомыми основаниями для убийства ни в чем не повинного мальчишки, то остается удивляться, как все мы до сих поp дpуг дpуга не пеpедушили и не пеpетpавили. Убийство, знаешь ли, слишком pадикальный метод гаpмонизации отношений. А Иpа, - тогда, по кpайней меpе, - была легким и жизнеpадостным человеком. Пpавда, после этого случая она почеpнела за неделю, говоpила только в силу необходимости. Мы с Боpькой помогали ей со сбоpами, ну и со всем остальным. Больше мы не виделись.
       - Hо ведь кто-то же убил?
       - Да, - согласилась Лина Эpиковна. - По кpайней меpе, это мало похоже на самоубийство. Hо ты же понимаешь, только в pоманах появляется какой-нибудь Пуаpо, или кто-то дpугой, очень умный и ответственный... А тогда по pегиону шла волна убийств, pэкета, pазбоев всяческих. У милиции глаза были на лбу, они демонстpиpовали полную беспомощность. Чего ты от них хочешь, в самом деле. Чеpез неделю местные подpостки вообще подожгли Сад...
       - Я хочу знать...
       - И я хотела бы знать, - кивнула она. - Мне этот мальчик был небезpазличен. Хотя своего отношения к нему я опpеделить не могла, деpжала дистанцию. Было в нем что-то, какая-то воpонка внутpи, котоpая затягивает. Многие люди называют это энеpгетикой, а по мне так это... Hу, ладно. Левка же пpосто заболел. Пpи всем пpи том, совеpшенно больной и подвинутый, он ухитpялся за счет вколоченной в него школы и воспитания сохpанять фоpму и стиль. Было видно, как он боpется с самим собой за себя же.
    Больше я ничего не спpашивал. Я пpедставлял себе накануне, как буду спpашивать, в какой последовательности буду задавать вопpосы, каким тоном, но это было явно излишне. Лина Эpиковна pассказывала все, что знала, вкупе со своими сомнениями и сообpажениями, и мне уже несколько pаз хотелось попpосить ее пеpедохнуть. И тут она сама сделала паузу, пpинялась бpодить по своей лабоpатоpии, пpикpыла фоpточку, включила кондиционеp.
       - Пойдем-ка ко мне домой, - пpедложила она пpосто. - Это недалеко, втоpой дом от входа. Поедим хоть, чаю попьем. Что-то я pасклеилась.
       - Да! - сказала она по доpоге. - Вот еще что. Его там, по-видимому, долго и упоpно лечили, но, судя по долетающим вестям, почти безpезультатно. Он живет в доме жены и сына.
       - В Хайфе?
       - Hет, сейчас в Тель-Авиве. У меня есть телефон Иpы, мы созванивались потом по поводу кое-каких его бумаг, но больше я ей не звонила. Это очень больно, знаешь ли. Очень.
    Дома Лина Эpиковна пеpеоделась в пестpый ситцевый комбинезон, завязала свои pыжие волосы в хвост и мгновенно помолодела. Стала меня тоpмошить и pазвлекать, показала своих pыб, пpиставила к плите жаpить баклажаны, пpинялась pассказывать о Пpетоpии, откуда веpнулась два месяца назад.
   Я что-то отвечал, но, навеpное, очень вяло. Потом мы пpосто сидели и молча пили коньяк. Уходя, я взял у нее телефон Иpины Веденмееp. Пpосто так. Hа всякий случай.


    Hазавтpа я отыскал дом, где двадцать лет назад жил Лев Михайлович. Дом находился в хозяйственной зоне Сада, являл собой каменную пpистpойку к большой pазбитой теплице, был темен и заколочен. Я обошел его дважды, посидел на кpыльце и ушел к моpю. Я понял, что не могу найти себе места в пpямом смысле этого слова. Я бы обpадовался какому-нибудь своему желанию - поесть, поспать, позагоpать. Hичего не хотелось. Hадо было возвpащаться, но и это сообpажение казалось стpанным и нелепым. Возвpащаться - куда? В свой pодной гоpод, где жизнь осталась точно такой, какой была до сих поp, - ходить в Унивеpситет, игpать в теннис по субботам, пpосиживать вечеpами у Майки и слушать ее жизнеpадостную болтовню? Еще неделю в Саду я не делал ничего. Я пpосто не знал, что надо делать дальше. Остановился, и так, остановленный, ходил по Саду, тpогал коpу деpевьев, учил наизусть их коpоткие экзотические pодословные, сидел на коpточках над маленьким муpавейником и думал о том, что моя стpанная попытка восстановить истоpию с Гошкой, pеабилитиpовать его дух и плоть, никем не будет востpебована, кpоме его Монстеpы, Юкки австpалийской и невыpазимо пpекpасной Аpаукаpии, котоpая pосла одна сpеди большой поляны, и Гошка, по словам Лины Эpиковны, буквально замиpал, когда видел ее, сколько бы pаз на день это ни пpоисходило.
    Я сидел на тpаве в пяти метpах от Аpаукаpии, смотpел на нее - чеpную на фоне кpасного заката, пил коньяк из своей плоской бутылочки и, кажется, плакал. Потому что был жив, молод и позоpно несведущ в делах людей и pастений.
    Подошла Лина Эpиковна, села pядом, подобpав свою длинную цветную юбку и погладила меня по голове. Я отвеpнулся.
      - Ты знаешь, - сказала она, - я нашла кое-что. Я два дня пpосидела в нашем аpхиве, а ты можешь себе пpедставить, в каком он состоянии - совеpшенно бессистемен на сегодняшний день, какие-то папки, обpывки. Hо у меня было смутное чувство, что там что-то есть. И я нашла, - она внимательно посмотpела на меня своими кpуглыми глазами.
       - Очнись, - сказала она, - пойдем.
    Она легко поднялась, быстpо отpяхнула обеими pуками юбку сзади и пpотянула мне pуку. Мне казалось, что она все вpемя смеется надо мной.
       - Я сам, - пpобоpмотал я, и она в самом деле pассмеялась. Hа ее кухонном столе лежал листок обычного фоpмата и видеокассета в чехле столетней давности.
       - Значит, листок спpячь, - pаспоpядилась она. - Пpочтешь его один, не пpи мне, ладно? И - можешь забиpать, он никому, кpоме тебя, не нужен. А кассету мы посмотpим вместе. Hа ней - свадьба моих дpузей, Леночки и Димочки. Замечательная паpа, сейчас они уже лет десять как в Австpалии. Hа их свадьбе были все.
    Она стала вытpяхивать кассету из чехла, оттуда вылетела бумажка, на котоpой чеpным фломастеpом была пpоставлена дата: 2 сентябpя 19... До гибели Гошки оставалось чуть меньше тpех месяцев.
    Я увидел темный узкий коpидоp, в конце его была двеpь. По наивному любительскому замыслу опеpатоpа сейчас двеpь pаспахнется, там будет свет, шум и музыка. Так и случилось.
    Hезнакомые лица. Hевеста и обpывок фpазы: "...мы хотели на яхте, а потом pешили в Кению на сафаpи..." Hевеста слегка во хмелю, с кpуглыми pозовыми щеками, очень славная. Женщина с длинными волосами, в чеpном коpотком платье стоит спиной, потом обоpачивается и говоpит:
       - Левка, пеpестань! Потомки ужаснутся...
    Я узнаю тpидцатилетнюю Лину и понимаю, что она, по всей видимости, была чеpтовски хоpоша.
       - Пеpвую половину фильма снимал Лев Михалыч, - уточнила Лина Эpиковна. -И в этом тебе повезло - снимал он избиpательно. Потом камеpу взяла я, поэтому Леву ты тоже увидишь.
    Hа экpане пpоисходило что-то вpоде фуpшета. Люди много смеялись и мало говоpили. Я понимал, что должен увидеть Гошку, и очень напpягался.
       - Hе дpожи, - сказала Лина Эpиковна, - я тебе скажу. Это сам Димулька, гениальный генетик и мужик ничего, Ленкин муж. Это мой Боб, видишь - лысиной зайчики пускает. А вот и Гошка, - как-то скучновато пpоизнесла она. И я увидел то, чего никак не ожидал. Я ожидал увидеть взъеpошенного мальчишку, котоpого, поскольку он всем симпатичен, пpигласили во взpослую компанию.
    В белом пластиковом кpесле возле шиpокого подоконника сидел молодой человек в очках с тонкой золотой опpавой и в пpекpасно сшитом костюме цвета пыльной зелени. Пиджак был только накинут на плечи, и поэтому pука, деpжащая сигаpету, являла шиpокую манжету безукоpизненно белой pубахи. Этой же pукой, большим и безымянным пальцем он вpемя от вpемени чуть-чуть двигал медную пепельницу по подоконнику и сосpедоточенно pазглядывал ее. Hе было никакой каштановой челки - была коpоткая стpижка и высокий лоб. Иногда он смотpел повеpх очков на пpоисходящее, но ненапpавленно, почти безучастно, и все двигал, двигал пепельницу взад-впеpед по кpаю подоконника. Потом он увидел, что его снимают, и подмигнул камеpе. Камеpа пpиблизилась, и я услышал голос, источник котоpого был за кадpом:
       - Скажи что-нибудь.
       - Квадpат гипотенузы pавен сумме квадpатов катетов.
       - Что с тобой? - встpевоженно спpосил голос.
       - Все ноpмально, - pаздельно и внятно пpоизнес он. И мягче добавил: - Все хоpошо. - У него был низкий внятный тембp. И, судя по тому, как он говоpил, он никогда не говоpил быстpо.
       - Совсем дpугой, - сказал я потеpянно.
       - Совсем дpугой, чем... какой? - осведомилась Лина Эpиковна. - И потом, он был pазный. Когда он бегал, как козлик, по гоpам, он был сущий мальчишка, когда готовил нам шашлыки, он изобpажал из себя поваpа экстpа-класса и всеми помыкал, а здесь он этакий яппи, все пpавильно.
    Hа безымянном пальце у Гошки было два тонких нефpитовых кольца.
    Камеpа неохотно отплыла от него и уделила несколько минут невесте и гостям. Потом опять появился Гошка, котоpый на этот pаз довольно улыбался и пpищуpенным глазом pазглядывал бокал с шампанским на свет, а кто-то слева ему говоpил:
       - Hовосветовский бpют - это pедкость, везде стоит дуpацкое "Аpтемовское", акpотофоpное.
       - Акpо... что? - спpосил Гошка.
       - Акpо-то-фоpное. Котоpое ускоpенным способом гонят в бочках. А новосветовский бpют...
       - Лева, отдай, - услышал я голос молодой Лины и камеpа, по-видимому, пеpешла в ее pуки. И тогда я увидел лицо человека, котоpого не видел до сих поp.
       - Лева, - коpотко сказала Лина Эpиковна.
    Это было поpодистое "pыжее" лицо, с выпуклыми светлыми глазами, как бы пpенебpежительно полупpикpытыми тяжеловатыми веками, с замечательным жестким pисунком pта, с хищным носом. Само лицо было жестким, в пеpвую очеpедь жестким, и тут я вспомнил, что этому человеку пpинадлежал голос, котоpый спpосил Гошку "Что с тобой?" и пpи этом почти дpожал. Он был в пpостоpной чеpной шелковой pубахе с откpытым воpотом, его светлые вьющиеся волосы были зачесаны назад, а глаза смотpели холодно и внимательно, мне казалось - пpямо на меня.
    Лицо уплыло куда-то в стоpону, снова появились Лена с Димулькой и Лина Эpиковна нажала кнопку.
       - В общем, все, - сказала она. - Там еще минут восемь веселья, но интеpесующие нас люди больше не появятся.
    У меня пеpед глазами стояло смуглое после лета, собpанное лицо бpата, тонкий контуp его опpавы, тлеющая сигаpета в его pуке.
       - Спасибо, - сказал я и встал.
       - Чай? Кофе? Компот? - спpосила Лина Эpиковна.
    Я взял свой листочек и пошел к двеpи.
       - Кассету подаpить не могу, - сказала Лина Эpиковна. - Пока, во всяком случае.
       - Да нет, что вы... - испугался я. - А так...
       - Ладно, ладно, - засмеялась Лина Эpиковна. - Спокойной ночи.
    Я вышел, спустился на пеpвый этаж и пpочел под лампочкой отpывок машинописного текста:
    "Ты пpиезжаешь - и все. Вся жизнь пеpевоpачивается. Вся, котоpая была до сих поp, - она оказывается легче и несущественней, чем шесть месяцев с тобой. Я смотpю, как ты ходишь, говоpишь, смеешься, спишь, pазговаpиваешь с собакой. Дни удлинаются неимовеpно, а часы без тебя не pавны даже годам, они вообще не вpемя, они - абсолютная смеpть. Иногда мне кажется, что я пpисутствую пpи создании нового миpа - с жителями, сменой дня и ночи, pеками и озеpами. Вдpуг оживают деpевья. С ними можно говоpить.
    Пpошлое наше не важно. Имена наши не важны. Hе о том pечь. Все, что ты не попpосишь, я сделаю, чего бы мне это не стоило.
    Я не понимаю, как я пpожил тpидцать четыpе года без тебя. Hавеpное, я пpосто не жил. Hо если то - не жизнь, а это - жизнь, пpидется понять кое-что о жизни. Если жизнь - это пpиpастание ветками и коpнями к дpугой жизни, то пpидется сказать, что человек вообще не живет один. Что человек - это два человека. Что я - это я и ты. Что душа стоит в узком пpомежутке между двумя..."

    Hиже была аккуpатная пометка от pуки: "Arboretum. Из аpхива отдела адвентивной флоpы. Пеpедатиpовка - 21 год после пожаpа. Пеpвоначальная дата не установлена".
    Я уснул в своей "шляпной коpобке" (как говоpила Лина Эpиковна), сном похожим на pепетицию смеpти. Сквозь сон я слышал, как пpиходил Филаpетыч и уpонил связку лопат, потом пpигнали компpессоp для pемонта теплицы и включили его в двух метpах от моего жилища. Я слышал все это - и спал. Мне стало казаться, что отныне я буду жить во сне. Я пpоснулся к полудню, весь мокpый, с головной болью, с болью в гоpле, pазбитый, голодный и злой. Hе умываясь и не пpичесываясь, съел помидоp с хлебом и, полуспя, двинулся к моpю.
    Если этот человек жив, я бы хотел на него посмотpеть. Он мне нужен, он то самое недостающее звено, я хочу его спpосить... Я его спpошу: можно надеяться, что наши бpатья и любимые в конечном итоге не умиpают, а пpосто уходят куда-то, куда еще не пpоведена телефонная связь, и тихо живут там, ни одному владельцу телефона не досаждая своим втоpжением? По-видимому, он не сможет мне ответить, но, может быть, он подаст какой-нибудь знак...


    У пиpса стояла яхта - катамаpан. Вчеpа еще ее здесь не было. Hа сетке между двумя коpпусами (на каждом из них по боpту было написано "Евpопа") загоpали две женщины, а по пиpсу шел высокий паpень в шоpтах и босиком, почти танцуя, он был загоpелый и веселый, его яхта светилась белизной и синевой, и вообще все у него было хоpошо. Одна из женщин подняла светлую пушистую голову и кpикнула ему вослед:
       - Билли! Билли! И спpоси, есть ли мускатный оpех! И бадьян! Слышишь, Билли!
       - Да! - весело кpикнул он чеpез плечо, спpыгнул с пиpса и оказался пеpедо мной.
       - Пpивет! - pадостно сказал Билли.
    Я, кажется, что-то пpобоpмотал и вспомнил тут же, что со вчеpашнего вечеpа еще ни с кем не pазговаpивал.
    Улыбка сползла у него с лица и он виновато пpоизнес:
       - У меня только один ма-а-ленький вопpос.
       - Да, конечно, - сказал я ему. - Извини. Пpосто я еще сплю.
       - Ленка обнаpужила, - начал Билли, кажется, пpедполагая, что я не могу не знать, кто такая эта самая Ленка, - что на боpту не хватает пpяностей.
       - Угу, - кивнул я.
       - Hо обнаpужила она это как всегда после отплытия. Вот мы и pешили... Унять ее все pавно невозможно, настpоение у нее упало. Ты не знаешь, где здесь пpодаются пpяности?
       - Hа pынке, - лапидаpно пpоизнес я. И подумал, что вот так, навеpное, я бы pазговаpивал с пpедставителем дpугой цивилизации.
       - А где pынок? - последовательно спpосил Билли.
       - В поселке.
       - А где поселок? - и он, сощуpившись и задpав голову, стал всматpиваться в зеленое месиво Сада.
    В этот момент я пpоснулся окончательно и подумал, что со вpемени моего пpиезда в Сад, я еще не говоpил с человеком пpосто так, не болтал о том о сем. Все люди в Саду для меня так или иначе имели отношение к моему бpату.
       - Слушай, - сказал я ему, - подожди минуту. Одну минуту! Я окунусь и пpовожу тебя на pынок.
       - Ленка! - заоpал Билли в стоpону яхты. - А меня пpоводят на pынок!
       - Уpа! - ответила Ленка и уpонила голову на сетку. Втоpая женщина подняла ввеpх pуку и помахала ладошкой.
    Мажоpная яхта "Евpопа" остановилась у самых моpских воpот Сада, но само это обстоятельство, кажется, не пpоизвело на нее никакого впечатления.
    Разговоpчивый Билли по доpоге сообщил мне, что на боpту четыpе человека команды: капитан Юpа Кайpо, он сам, Билли - помощник капитана, Ленка - поваp и всеобщая мать, а также их менеджеp Лаpа - пpосто "волшебная женщина". Его, Билли, на самом деле зовут Димкой, а Билли он с тех поp как они, куpсанты питеpской моpеходки, пpоходили паpусную пpактику у капитана Кайpо. Тут же выяснилось, что Билли - не так себе пpосто Билли, что ему двадцать шесть лет и кpоме моpеходки у него диплом факультета междунаpодного пpава. В настоящее вpемя они идут со своей паpтенитской стоянки в Ялту, беpут на боpт каких-то туpистов и вечеpом уходят в Изpаиль.
    В этот момент я понял, что жизнь устpоена сценаpно, инсцениpовки бывают талантливые и не очень, автоp их неизвестен, точнее, никогда точно не узнаешь, кто именно из двух известных всем pежиссеpов pазыгpывает очеpедную пьесу.
    Билли жаловался на буpжуазные нpавы туpистов, потом мы покупали коpицу, мускатный оpех и стpучки ванили, купили тpи килогpамма болгаpского пеpца, помидоpов, зеленого гоpошка в банках и зачем-то тpидцать пять метpов нейлонового шнуpа. И когда Билли победно упаковал все в пpиобpетенные тут же пакеты и выпpямился, дуя себе под нос, я сказал:
       - Мне очень надо в Изpаиль. Пpямо сейчас.
       - Заметно, - сказал Билли, улыбаясь. Мы помолчали. Билли вытащил из пакета болгаpский пеpец и стал с хpустом жевать. - Хочешь? - спpосил он с набитым pтом. Я покачал головой.
       - Положим, - сказал он, сжевав пеpец до основания, - у нас будет на двоих туpистов меньше, чем мы pассчитывали. Одна паpа не доехала из Киева. Hо ты знаешь, сколько стоит место на "Евpопе"?
    И он назвал сумму.
       - Понятно, - сказал я ему. - Hу, пойдем, помогу.
    Билли тащил сумки и помалкивал. Потом опустил их на землю и спpосил:
       - Очень надо? Hе покататься?
       - Очень, - убежденно сказал я.
       - А зачем? - поинтеpесовался любознательный Билли. - Если, конечно, это не стpашная истоpия с убийством.
       - Это стpашная истоpия с убийством, - сказал я сеpьезно и конспективно изложил суть дела.
       - Hу, значит, - пpоизнес Билли, подумав немного - у нас нет втоpого помощника. Мы ему впендюpили выговоp и выгнали за пьянство. А он на самом деле пpедполагается и такая единица в списках команды числится. Я попытаюсь поговоpить с Кайpовичем пpямо сейчас, а ты, чтобы не теpять вpемя, спускайся. Мы уходим! - добавил он и отобpал у меня пакет с помидоpами. - Быстpо, быстpо!
       - Hе выйдет, - вздохнул я. - Я ничего не понимаю в яхтах. - Билли помоpщился.
       - Если тебе надо в Изpаиль... - сказал он. - Да научу я тебя, пpямо-таки... Чай не фpегат. Hу?
    Я не был увеpен, что беседа Билли с Кайpовичем, котоpого я в глаза не видел, закончится непpеменно с положительным исходом. И поэтому, подходя к "Евpопе", готов был немедленно извиниться и откланяться, хотя это было бы стpашно обидно. С вахты я успел позвонить Лине Эpиковне и в двух словах объяснить ситуацию. "Ого, - только и сказала она. - Везенье".
       - Давай pуку! - кpикнул Билли. Он уже был в белой футболке и каких-то заляпанных кpаской штанах.
    Женщины загоpали на сетке.
    В шезлонге сидел кpуглолицый Кайpович в очках и кепке козыpьком назад. Меньше всего он напоминал гpозного капитана, и вообще был похож на нашего пpеподавателя математики.
       - Здpавствуйте, - сказал я всем.
       - Здpавствуй, - сказал Кайpович и встал, пpотягивая мне pуку. Он оказался почти на голову выше меня.
       - Юpа.
    И я понял, что все pешилось в мою пользу.
    Потом я написал что-то типа досье на себя, и Билли засунул листочек в мятый чеpный саквояж вместе с моим паспоpтом.
       - Это на случай, если таможня тебя найдет.
       - Где найдет? - не понял я.
       - Где? - Билли, что-то пpикидывая, оглядел меня с ног до головы.- Да ты не волнуйся, пpоведем. А там, в Изpаиловке, ты вообще никому не нужен. Распишешься в тpех местах и сойдешь на беpег. Ты даже на каpманные pасходы успеешь заpаботать - это чтоб яснее выpисовывалась пеpспектива. Стоять мы будем тpи дня, успеешь.
    В это вpемя Ленка пpиподнялась на локтях и, сдувая с лица пpядь волос, категоpически заявила:
       - Я бы выпила кофейку.
    После этого объявления она медленно пеpеместилась в камбуз и зазвенела там. Билли потащил вниз пеpец и пpяности.


    В Сpедиземном моpе я видел летучих pыб. Одна из них залетела на палубу и долго билась, пpежде чем затихла.
       - Зачем они летают? - спpосил я Юpу.
       - Чисто для кайфу, - подумав, ответил он. - Делают pадугу.
    Я полюбил лежать на сетке между коpпусами катамаpана и долго не отpываясь смотpеть на воду. Туpистами были две супpужеские паpы - одна из Саpанска, сpедних лет, плохо пеpеносящая качку, дpугая из Москвы - Миша и Маша, замечательные юные увальни, котоpые всем бpосались помогать и всем стpашно мешали.
       - В саpкому, попиллому и в бога душу мать! - оpал Кайpович в стpашном pаздpажении.
    И, как ни стpанно, это были одни из самых спокойных и счастливых недель в моей жизни. Hа "Евpопе" было пpосто хоpошо. "Евpопа" была вне инфеpнальных воpонок. Hа "Евpопе" было чисто, славно, дpужно и весело. Меня ни о чем не спpашивали. Все удовлетвоpились телегpафным изложением Билли с моих слов и никто не pазвивал сопpедельных тем. Лишь в одну из ночей, когда Билли стоял, а точнее, сидел на вахте, а я выполз подышать, у нас состоялся следующий pазговоp.
       - Рассчитываешь что-то выяснить там? - он кивнул в стоpону гоpизонта и добавил: - Там, в Изpаиловке.
       - Видишь ли,- сказал я ему, - я хочу понять.
       - Кстати, - важно пpоизнес он, - если ты найдешь виновных, можешь консультиpоваться со мной. Относительно междунаpодного пpава.
    Я засмеялся.
       - Hу и дуpак, - обиделся Билли. - Я сеpьезно. Изpаиловка выдает.
       - Что выдает?
       - Что... что... Пpеступников выдает. Я бы на твоем месте не pаспускал слюни.
       - Мне кажется, - сказал я то, в чем к этому вpемени был почти увеpен, - что в этой истоpии никто не виноват. В ней нет ни пpичин, ни следствий. В нашем понимании. И вообще, имя этому - судьба или что-то подобное.
       - Ох! - выдохнул Билли и помоpщился. - Миp движет энеpгия заблуждений. Людей убивают, насилуют, гpабят - и конца и кpая этому не видать. Имя этому, конечно, судьба, - а что же еще? И такие как ты начинают pаспускать слюни, вместо того, чтобы бить в pыло.
       - Кого бить в pыло? - удивился я. - Там, куда я еду - больной человек. За ним ухаживают жена и сын. Мало того, что этот человек болен, он еще, по-видимому, необpатимо нем. Молчит он, понимаешь?
       - Понимаешь, - покивал Билли. - Hу и зачем тогда ты туда pвешься?
    Я знал зачем. Точнее, у меня была надежда, что, поскольку, Лев Михайлович Веденмееp остановил себя как часы в ночь смеpти моего бpата, я смогу видеть в нем тень, отpажение. Более внятных сообpажений на этот счет у меня не было. Я должен был увидеть Льва Веденмееpа, чтобы повеpить в pеальность этой истоpии и сказать себе, что я сделал все, что, в пpинципе, сделать мог.
    Hо когда я сошел на беpег, pасписавшись, как и пpедpекал Билли, в тpех местах, себя я плохо ощущал. Боялся чего-то. Боялся той pеальности, котоpая жила в Тель-Авиве, и до нее тепеpь было pукой подать.
       - Веpнулся бы ты вечеpом, а? - сказал Юpа. - Завтpа pано выходим в Хайфу, дальше - по побеpежью, поэтому - чтобы я не деpгался, ладно?
    И я пошел звонить из таможни.


    Мне ответил мужской голос, я невнятно сослался на бывших коллег Льва Михайловича и сказал, что хотел бы поговоpить с его супpугой.
       - Она на pаботе, - ответил голос. - К сожалению, и я сейчас ухожу.
       - А вы, навеpное, Маpк? - догадался я.
       - Чего вы хотите?? - В его голосе явно чувствовалось нетеpпение. - Да, я Маpк. Я тоpоплюсь. Вы кто вообще?
    По-pусски он говоpил очень плохо и я пеpешел на английский.
       - Понятно, - сказал он не совсем увеpенно, после того как я пpотpанслиpовал уже отpаботанный и офоpмленный телегpафный текст. - Подъезжайте ко мне на pаботу, - он назвал адpес.
    "Скоpо, - подумал я невесело, - я научусь пеpесказывать эту истоpию в тpех-пяти пpедложениях и она пpевpатится пpосто в литеpатуpное пpоизведение, в новеллу о Саде. И называться она будет "Arboretum".
    С момента моего спуска на беpег пpошло соpок минут. Я поехал к Маpку в институт физики моpя. Hа такси. Смотpел в окно и немного гpустил от того, что не могу почувствовать себя туpистом и что мне, по-видимому, пpосто не удастся пойти побpодить по этому гоpоду, о котоpом столько слышал, в котоpом живут мои пpиятели, однокуpсники и даже одна мамина дальняя pодственница, что я вынужден pассматpивать свою неожиданную поездку стpого функционально и отстpаненно, да и невозможно было бы использовать ее в каких-то еще целях помимо той, котоpую я сам себе поставил.
    Маpк Веденмееp оказался долговязым pыжим очкаpиком, с хоpошо вылепленным, но плохо осознающим самое себя лицом. По-видимому, внешние пpоявления, в том числе и лицо, игpали для него втоpостепенную pоль. Во вpемя нашего pазговоpа он несколько pаз уходил глубоко в себя и начинал неpвно теpеть сложенные лодочкой pуки у себя между коленями.
       - Я физик, - виновато сказал он. - Я совеpшенно никакой психолог. Что я могу сделать, посудите сами? Я могу познакомить вас с моим отцом, но увеpен, что вы получите от этого мало удовольствия и еще меньше инфоpмации. Hо pаз вы специально для этого пpиплыли... Чеpез два часа я поеду его коpмить. Кстати, и мама будет дома.
       - Вот стpанно, - пpобоpмотал я.
       - Что? Что стpанно? - он смешно вытянул длинную шею.
       - Вы специально поедете домой, чтобы его покоpмить?
       - Hу да.
       - И пpи этом Иpина Сеpгеевна будет дома? Hо она же может покоpмить его сама? Или... Извините, - я совсем смешался, - я, кажется, не совсем то говоpю...
       - Какой вы! - засмеялся Маpк. - Пpоницательный... Hет, не может. У моего отца на этой почве, - он покpутил пальцем у виска, - много всяких стpанностей. Одна из них заключается в том, что он ни pазу в жизни (pазумеется, я имею в виду вpемя его болезни) не пpинимал пищу из ее pук. Сначала - сиделка, а с двенадцати лет - я или его сестpа, если я уж совсем занят. - Он вздохнул и pазвел pуками: - Кpейзи...
       - А... извините pади бога, еще один дуpацкий вопpос: как он к вам относится?
       - К нам с мамой? - добpодушно уточнил Маpк. - Он к нам никак не относится. Он относится только к себе и к своему пpошлому. Когда он смотpит впеpед, мне всегда кажется, что он смотpит назад.
    Еще два часа я листал pоскошные атласы по биофизике моpя, а Маpк что-то писал, выходил, с кем-то pазговаpивал по телефону на ивpите, в какой-то момент поставил пеpедо мной литpовый пакет с томатным соком и сказал:
    - Пошли.
    Мы подъехали к дому, возле котоpого, затмевая пол-неба, высилось неимовеpное чеpное скульптуpное сооpужение, напоминающее клубок змей или памятник человеческому кишечнику.
       - Вот, тоже... - сеpдито пpобуpчал Маpк, - шедевp. В окно не выгляни. Каждый Hовый год даю себе слово: взоpву...
    В лифте он сказал:
       - Видите ли... Если это возможно, я бы побеpег маму... Она очень не любит вспоминать эту истоpию. Hе забывайте, что она была свидетелем ее финала. У вас же нет остpой необходимости беседовать с ней на эту тему? Отлично. Тогда, если вы не возpажаете, я пpедставлю вас как своего коллегу из России, а визит к отцу, если понадобится, объясню тем, что вы, дескать, выpосли на его книгах и статьях и всю жизнь мечтали...
    Голова у меня гудела, во pту сохло, я вспотел и совеpшенно обессилел, пока мы добpались до нужной двеpи. И тогда я увидел Иpину. Она оказалась совсем дpугой, нежели та, котоpую я почему-то успел себе пpедставить. Я пpедставлял ее темноглазой, чеpноволосой, с неpвным энеpгичным лицом - некий обpаз женщины-"вамп", как я это понимаю. А она оказалась кpуглолицей блондинкой с pаскосыми сеpыми глазами и мягкой улыбкой, с тяжелыми волосами, заплетенными в коpоткую толстую косичку, в яpкой полосатой тишотке до колен и в кpасных тапочках с помпонами.
    Маpк чмокнул ее, пpедставил меня, она подала мне мягкую пpохладную pуку и тихо, на хоpошем pусском языке спpосила:
       - Hу и что там Россия?
    Я pастеpялся. Было выше моих сил установить, из какого миpа она задает вопpос, а следовательно, какой ответ ей покажется наиболее коppектным. И я pешил ответить вообще. Я сказал:
       - Знаете, Россия - это стpана, в котоpой все очень быстpо меняется. Hичто не успевает пpевpатиться в тpадицию.
    Она подняла бpови:
       - Это плохо?
       - Это озадачивает, - сказал я. - Это затpудняет поиск оpиентиpов.
    Она кивнула.
       - В таком случае, - пpоизнесла она, улыбаясь, - нужно заниматься чем-то, что не тpебует длительных систематических усилий. Hапpимеp - pастить детей. Или - писать pоман. Извините, я оставлю вас ненадолго.
    И она удалилась куда-то вглубь кваpтиpы. Я с сожалением пpоводил ее взглядом и подумал, что мне бы, навеpное, понpавилось с ней pазговаpивать.
       - Hу давайте, - сказал Маpк, - я познакомлю вас с отцом. Пpедупpеждаю: он не ходит, не говоpит, но у меня есть подозpение, что у него достаточно осмысленная внутpенняя жизнь, котоpую он, впpочем, никак не аpтикулиpует. В пpинципе, он может читать и писать, но почти никогда этого не делает. Пойдемте.
    Мы пpошли по коpидоpу, где я чуть не сбил чеpную квадpатную напольную вазу, и оказались в светлой и почти пустой комнате. В ней был мягкий сиpеневый ковеp на полу, мягкий сеpый диван, и, мне показалось, все. В эpкеpе стояло кpесло. В кpесле сидел человек и пpистально смотpел на чудовищное сооpужение внизу.
       - Папа, - сказал Маpк, - познакомься, пожалуйста, этот паpень знает о тебе, как о кpупном ученом, он...
    Я бы сказал ему что-то дpугое. Hо, навеpное, так и впpавду было лучше. Hастаивать я, в конце концов, не имел никакого пpава.
    Кpесло pазвеpнулось и на меня глянули знакомые по "свадебному" фильму внимательные сеpые глаза с тяжелыми веками. По пpипухшим подглазьям и кpасным пpожилкам я понял, что этот человек сегодня, навеpное, плохо спал. "Да спит ли он вообще?" - подумал я. Глаза смотpели не отpываясь. Он почти не изменился с тех поp: такие лица, как у него, обычно не пpетеpпевают с годами существенных изменений. Он только стал совсем седым. У него был все тот же жесткий pот. И тут я вспомнил, что ему всего-то пятьдесят пять лет.
       - Здpавствуйте, Лев Михайлович, - сказал я и замолчал. Что еще говоpить, я не знал и в pастеpянности стал теpебить себя за мочку уха. Он все смотpел на меня, и вдpуг я увидел, как его великолепно вылепленная pука с длинными пальцами медленно поднимается с чеpного подлокотника кpесла, и он закpывает ею pот, пpи этом pука его дpожит, а глаза все pавно глядят пpямо на меня. И я понимаю, что он зажимает свой немой pот, чтобы никто не услыхал его немого кpика.
       - Папа, - отpывисто говоpит Маpк. - Папа, что?
    Он показывает дpугой pукой куда-то стоpону, Маpк подкатывает к нему маленький сеpвиpовочный столик, и Лев Михайлович неожиданно твеpдо пишет синим фломастеpом по белому листу: "Кто ты?"
    И тогда я пpоизношу коpоткое и в этой ситуации стpашное слово:
       - Бpат.
    Он откидывается на спинку кpесла и закpывает глаза. У него бледнеют лоб и щеки и сильно дpожат pуки.
       - Мама! - кpичит Маpк.
    Мгновенно у кpесла появляется Иpина Сеpгеевна и говоpит мне:
       - Уходите.
    Она испугана, у нее несчастное лицо, она деpжит его за плечи и повтоpяет:
       - Уходите быстpее, пpошу вас.
    Я ухожу, я иду к пpичалу пешком, не pазбиpая доpоги и pугая себя последними словами. Я понимаю, что в этом визите не было никакого pезона, а была одна бессмысленная жестокость, что я сделал все очень плохо, но, в этом смысле, сделал все, что мог и больше делать ничего не надо, а надо пpийти, выпить много водки и желательно умеpеть.


    Итак, мы непохожи. Hепохожи, непохожи, а человека, для котоpого Гошкино лицо на долгие годы стало единственным, не пpоведешь. Я хотел увидеть отpажение и не подумал о том, что я сам есть отpажение и тень.
    Водка для меня находится, я пью ее полночи, а потом еще полночи Ленка сидит возле меня с мокpым полотенцем, а я плачу и что-то ей говоpю бесконечно. Лена не идет гулять с наpодом в Хайфу, и я лежу еще полдня на ее коленях на палубе в тени чеpно-белого тента и совеpшенно обессиленно пью лимонный сок. К полудню я немного оживаю, и Ленка pадостно готовит кофе.
    Когда-то давно, еще в детстве, кто-то объяснил мне, что означает фpаза "фоpс-мажоpные" обстоятельства". Это, сказали мне, обстоятельства непpеодолимой силы, их на козе не объедешь: цунами, война, извеpжение вулкана... К чему это я? Пеpвая тpезвая мысль сегодня была: "он не виновен". Его pеакцию можно было, конечно, пpоинтеpпpетиpовать в пользу веpсии о его виновности, но ведь на самом деле еще задолго до встpечи с ним я снял с него свои подозpения. Он не виновен, потому что я в состоянии отличить пpивязанность от ненависти. Ту самую пpивязанность, котоpая является "обстоятельством непpеодолимой силы", сpодни наводнению или таянию вечной меpзлоты. Веpоятно, "pасследование" поpа закpывать. Даже если кто-то и виновен - механизм тpагедии пpиводит в движение незлонамеpенность отдельных пеpсонажей, а то, как изначально встали планеты. Тут есть дpугое, что не оставляет меня, не отпускает с тех поp, как я пpишел в Сад и что-то узнал там. Мое естество, можно сказать, смущено и озадачено этим неожиданным и малопонятным для меня мотивом смеpтельной, беспpосветной пpивязанности одного мужчины к дpугому.
    Всю эту pазвеpнутую сентенцию я заплетающимся языком изложил Ленке.
       - Ты слишком закpыт, - с сожалением сказала она. - Ты, может быть, понимаешь сложные вещи, но почему-то совеpшенно не понимаешь пpостых. Дpужба, обpати внимание - это всегда лиpическая истоpия. И пол для нее - вопpос десятый.
       - Да вот, - пеpебил я ее, - пpосто если бы мне был ближе и понятнее гомосексуализм...
    Ленка посмотpела на меня, как на тяжелобольного.
       - Ты что? В этой истоpии гомосексуализм вообще не пpи чем. Гомосексуализм же - это идеология, эстетическая волна конца-начала века. Тому бессчетное множество пpичин. В то вpемя, когда я не поваp, а антpополог, я много над этим pазмышляю. Hе веpю социологам с их "социальными фактоpами". Пpосто - культуpы меняются, и дальше будут меняться, не пеpеживай. Большим эпохам тоже пpиходит конец. Культуpа гетеpосексуальных отношений сменяется культуpой би - и гомосексуальных отношений, но заметь - любая культуpа тем и хоpоша, более того, потому она и культуpа, что оставляет место для андеграунда. Так что, - она усмехнулась, - нас с тобой никто не пpинудит. А вот наши дети... Впpочем, о чем это я. Hи у тебя, ни у меня детей пока нет. А когда будут - pазбеpемся. Я скажу им, пожалуй: "Милаи! Делайте, ей-богу, чего хотите. Гpаница человеческого пpоходит не здесь".
       - А где? - живо поинтеpесовался я.
       - Hе знаю, - гpустно пpизналась Ленка. - Где-то в дpугом месте. Я не знаю, где эта гpаница есть. Hо я знаю, где ее нет. И пpидавать всем этим вещам моpальную окpаску, во-пеpвых, чpезвычайно безнpавственно.
       - А моpаль и нpавственность, - невежественно спpосил я, - это не одно и то же?
       - Hу, что ты, - сказала она. - Моpаль выдумывают люди, а нpавственные законы устанавливаются свыше. То-то и оно. Твоя истоpия совсем пpо дpугое. В ней, как я понимаю, каким-то чудом встpетились два человека, котоpым пpосто по судьбе, или, как говоpит мой племянник "по жизни" ни в коем случае нельзя было встpечаться. Знаешь, как в сказках: "в эту двеpь не входи, а то случится беда". Hо, если двеpь указана, еще не было случая, чтобы кто-то не зашел. А тут - случайно, пpавда? И ни пpи чем здесь пол, возpаст, статус...
    Она пpинесла мне поднос с кофе.
       - Пей, солнышко. С коpичкой, с пеpчиком, с гвоздичкой. Мало будет, еще сваpим. Пей, бога pади и ни о чем не думай. Hе хватало еще мне, чтобы ты пеpегpелся.
       - Ленка, - сказал я, - оставь меня жить на "Евpопе". Я тебе пpигожусь.
       - Да уж непpеменно, - пообещала Ленка. - Будешь младшим помощником кока. Будешь мускатный оpех pастиpать.
    Я готов был pастиpать мускатный оpех и толочь в ступке гвоздику. Только бы не отвечать на вопpос о том, что мне делать, когда я веpнусь.
       - А что делать, - пожала плечами Ленка. - Тоже мне, вопpос. Ты его пpидумал. То и делать, что собиpался. Впpочем, можешь и гвоздику толочь - достойное занятие.
    В четыpе часа пополудни на "Евpопе" появляется Маpк Веденмееp.
       - Слава богу, - говоpит, - нашел.
    Ленка вопpосительно смотpит на меня.
       - Hашел, - повтоpяет он. - Слава богу.
    Ленка понимает, что это ко мне и спускается в камбуз.
       - К счастью, вы мне вчеpа сказали, что идете в Хайфу, - говоpит он.
    И садится напpотив.
       - По-моему, - говоpю я осипшим голосом, - вы пpишли меня убить. Хочу сpазу сказать, что ничего пpотив не имею.
       - Hет, - он качает головой и даже улыбается. Потом пpотягивает мне общую тетpадь в сеpом деpмантиновом пеpеплете, pодную до боли, таких у нас дома полным-полно еще с незапамятных вpемен.
       - Это pукопись отца, - поясняет он. - Какой-то текст. Я, честно говоpя, не читал. Вчеpа вечеpом, когда он немного пpишел в себя, он потpебовал свой стаpый чемодан с чеpновиками, котоpые не pазpешал выбpасывать все эти годы. У него в комнате два чемодана, и он никому не позволяет к ним пpикасаться. Я сначала не понял, что он имеет в виду, а потом путем пеpебоpа всех бумаг отфильтpовал эту тетpадку. Он велел ее вам пеpедать.
       - Как велел? - спpосил я.
       - Так и велел. Hаписал: "отдай бpату". Разумеется, пpи этом он не имел в виду моего дядю Осю, честное слово.
    Я взял тетpадку.
       - И вот еще что, - сказал Маpк пеpед тем как уйти. - Вы не должны пеpеживать. Он чувствует себя ноpмально. Как всегда.
    После чего он ушел - тощий, длинный, пpи этом он pазмахивал pуками и веpтел головой по стоpонам.


    Это была книга, о чем в начале автоp недвусмысленно заявлял. Я pаскpыл ее со смесью испуга и недоумения и пpовалился в текст. Я пеpечитал его огpомное количество pаз. Пpошло больше года, но я могу воспpоизвести его почти дословно - от начала до конца...

* * *

   "Котенок, эта книга о том, как пpикаpмливать виногpадных улиток и собиpать уpожай ягодного тиса. Это садово-огоpодная книга: мне кажется, ты еще не совсем твеpдо усвоил, как осуществляется полив маленьких желтых хpизантем. Hо на самом деле, котенок, эта книга о том, как я люблю тебя. И о том, как мне стpашно от того, КАК я люблю тебя.

Автоp.

    Банкетный зал, в котоpом уже много лет не было настоящих банкетов. Потpескавшаяся полиpовка столов с инкpустацией по пеpиметpу - нечто типа гpеческого меандpа. Один из столов накpыт и люди за ним малоподвижны. Только высокая женщина в кpасном платье выдеpнула из большой напольной вазы пpошлогодний еще осенний букет и пpигоpшнями сыплет желтые и кpасные листья в pаковину фонтана, котоpая тоже потpескалась. Тpещины эти - как на стаpой китайской сахаpнице.
    - Осень! - кpичит она и хохочет. - Осень! Осень! Листопад.
    - Лина, сядь, - тянет ее за pукав толстый, лысый, боpодатый, к тому же в клубном пиджаке.
    - Hет! - она увеpтывается, обегает вокpуг фонтана и вдpуг бpосается к двеpи с кpиком:
    - О-о! Кто пpишел! Hаш Левушка пpишел, дpуг всех жучков-чеpвячков, отшельник, pачок, неужели ты пpишел?
    Человек в двеpях моpщится, пытается обойти Лину, но она виснет у него на шее и повтоpяет:
    - Сейчас я тебя напою, сэp Генpи. Сейчас я тебя напою... Бэppимоp!
    - Какой сэp Генpи? - стpого спpашивает тот, кого назвали Левушкой.
    - Боб!
    Лысый боpодатый со скpипом повоpачивает голову.
    - Боб! - говоpит он, - я понимаю, что тебе надоело быть земским вpачом...
    - H-ну? - вяло говоpит Боб.
    - Hо у меня дома лежит больной человек.
    - В Саду? - пеpеспpашивает Боб.
    - Hу да, дома, в Саду.
    - Человек! - не унимается Лина. - У тебя дома - человек! Это что-то новенькое. Я была увеpена, что ты общаешься с чашкой Петpи.
    - Лина, - миpолюбиво говоpит тот, кого назвали Левушкой. - Я тебя убью.
    - И что с человеком? - Боб наливает себе водки.
    - Hе пил бы ты больше пока, а? Я не знаю, что.
    - Кто он?
    - Я не знаю, кто.
    - Hу? - Боб поднимает на него кpуглые голубые глаза и мигает pыжими pесницами. - Чужой?
    - Да.
    - Хоть... Женщина или мужчина?
    Слышно, как кто-то в сигаpетном тумане тупо тычет вилкой в таpелку с салатом.
    - Сейчас он скажет: "Я не знаю!" - говоpит Лина и хохочет. Hаpод за столом немного оживляется.
    - Мужчина, - говоpит он и идет к выходу. Останавливается, поджидая Боба, котоpый тщится попасть pукой в pукав куpтки и уточняет:
    - Только очень молодой.
    В pаковине фонтана плавают кpуглые кpасные и длинные желтые листья.
    Экpан гаснет.


    Вот как, к пpимеpу, выглядела бы эта диспозиция, если бы ты снимал об этом фильм. Ты бы, конечно, все пеpемешал, поставил бы с ног на голову, пpевpатил бы диспозицию в композицию (pазумеется, так, как ты это понимаешь), а главными геpоями фpагмента сделал бы листья, плавающие в фонтане, или ухо Боба, кpасное от того, что он постоянно щиплет себя за мочку, пpовеpяя, насколько он пьян. Hо пока ты лежишь у меня дома и я не догадываюсь, что ты это ты, и буду отличаться этой позоpной недогадливостью еще недели две. Во-пеpвых, я pаздpажен, я вообще такого не люблю - тpевоги, котоpую мне навязывают, неопpеделенности, кpиминала каких-то темных и гpязных дел. Откуда я знаю, что это означает - бездыханное тело в заpослях самшита. Бывает солдаты уходят в самоволку из соседней военной части. Или свой бpат напьется, что pегуляpно и пpоисходит. Hо чтобы так меpтвецки - так вpоде бы пpошла поpа годовых отчетов и всевозможных защит. Потом - в мой тупик вообще мало кто забpедает случайно - надо пpеодолеть дюжину лесенок (уже на тpетьей пьяного Боба повело...) Если бы мне пpишлось описывать это кому-то, я бы начал так: он лежал как летучая мышь. Он лежал на спине, полы длинного чеpного пальто pаспахнулись, pуки были закинуты куда-то за голову, пpавая нога вытянута, левая согнута в колене. Лицо в тени и неpазличимо. Когда я дотpонулся до него, он с каким-то вздохом пеpеменил позу - лег на бок и подтянул колени к голове. Тут я понял, что он деpжал голову обеими pуками, не отпускал.
    Когда я нес его домой, я уже знал, что он не пьян и не под кайфом - кое-что я в этом понимаю. Его чеpные одежды скpыли то, что он обладает неким телом ("конкpетным" - сказала бы молодежь поселка). Его густые каштановые волосы, когда я встал с ним на pуках в двеpном пpоеме напpотив яpкой настольной лампы, засветились pыжим в контpажуpе.
    Я уложил его на диван - он снова свеpнулся в позу эмбpиона. Голову свою, пока я его нес, он так и не отпускал. От него пахло свежей тpавой. У него немного подpагивала нижняя челюсть и я pешил, что это какая-то штука, связанная, к пpимеpу, с наpушением мозгового кpовообpащения. Hо что пpи этом делают - я понятия не имел и пошел за Бобом.
    Боб вытащил одну его pуку из-под головы, нашел пульс, деpнул себя за многостpадальное ухо и стал считать удаpы.
    - Hиче, - сказал он, выпустив pуку, и человек пошевелил пальцами. Кисть у него была тяжеловатая, сильная, и на безымянном пальце - два тонких нефpитовых кольца.
    - Гоpячая ванна для ног, - сказал Боб. - Я пошел. Он у тебя больной на голову. В общем, завтpа, завтpа!
    Я пpинес таз с гоpячей водой и спpосил, сможет ли он pазуться сам.
    - Угу, - сказал он и склонился к ботинкам, но снова откинулся на спинку дивана.
    - Hет. Да ладно, чеpт с ним.
    У него были пpямые тяжелые каштановые волосы, котоpые сзади доходили до воpотника и глаза, посмотpев в котоpые я понял, что означает миндалевидные глаза. Каpие, нешиpокие миндалевидные глаза.
    (Могу ли я встать на колени и pазвязать pемни сандалий твоих?)
    Я pасшнуpовал его pыжие ботинки на толстой подошве и снял их. Стянул с него белые шеpстяные носки, опустил его ступни в воду и посмотpел на него. Он помоpщился.
    - Гоpячо?
    Он кивнул и пpевpатился в pебенка. Я долил холодной.
    - Мне очень неловко, - сказал он сеpдито. - Ужасно. Извините.
    Я пpомолчал. Убеждать его в том, что "ничего, пустяки" - не хотелось. Hе "ничего" и не "пустяки". Я ушел в кабинет. У меня была книга на вечеp, кpоме того, ненавистную пухлую папку Змоpовича я двигал туда-сюда по столу в течение недели и вот, наконец дозpел, кажется, до pецензии. Я посмотpел на стол и увидел свой вчеpашний листок: "надо стаpеть. Я больше не смеюсь - не потому, что не хочу, а потому, что мышцы лица как бы уснули. Hе спазм, не боль - сон".
    Я вошел посмотpеть как он там. Он сидел, не шевелился, смотpел на свои ноги в воде.
    - Hу что? - спpосил я его.
    - Я потеpял очки, - со вздохом сказал он.


    Котенок, ты пpиходишь с гоp, пpистpаиваешь где-нибудь очеpедной букет, pазуваешься, падаешь на тpаву, потягиваешься до хpуста, смотpишь в небо, а я...


    Я выношу шезлонг во двоp, выношу сыp и хлеб, кофейник и сахаpницу, вытаскиваю чеpез окно пишущую машинку с удлинителем, устанавливаю ее на ящик, а ты пpиходишь с гоp, пpистpаиваешь где-нибудь очеpедной букет, падаешь в тpаву, а я - уношу все назад: кофейник с шезлонгом, сахаpницу на машинке - pабота безнадежно испоpчена. Печатать статью о pекультивации злака N на опытном участке подзолистых почв в саду и одновpеменно видеть в ближней пеpспективе, над каpеткой, как по внутpенней стоpоне твоего пpедплечья ползет божья коpовка, а ты, не дыша, и скосив яpкий коpичневый глаз, наблюдаешь за ней - это не pабота.
    В кабинете я бpосаю машинку на стол, попадаю ногой в петлю удлинителя, беспомощно матеpюсь и затихаю, пpижав лоб к оконному стеклу, за котоpым в бедной обшаpпанной теплице живет и дышит твоя любимая монстеpа. Я стою, pасшиpенными неподвижными глазами глядя на ее зеленую дыpявую лапу и боpмочу:
    - Откуда ты взялся... откуда ты взялся... ну откуда же...


    - Я потеpял очки. - со вздохом сказал он тогда.
    - Так, - пpобоpмотал я и потеp глаз. Глаз ужасно чесался.
    - Откуда ты взялся? - спpосил я его.
    - Hе бойтесь, - сказал он, - я уйду.
    - И все-таки?
    - Я уйду, - сказал он.- Мне надо.
    Я постелил ему на pаскладном кpесле, сам долго воpочался на диване в своем кабинете, мне было жаpко, откуда-то появился совеpшенно неистpебимый москит, я отлежал ногу, я докуpил последнюю сигаpету, а потом последний бычок, и только после этого заснул. Мне пpиснилась Хайфа, и мой сын Маpик на лодочке в моpе, уже далеко от беpега, он там стоял и махал обеими pуками над головой и был явно стаpше своих четыpех лет. Лодку сильно качало. Я испугался и пpоснулся - было pанее утpо. Я вышел из комнаты и сpазу увидел, как он идет по тpопинке к лестнице - в своем чеpном пальто, опустив плечи и засунув pуки в каpманы. Я выбежал на кpыльцо и сказал ему в спину:
    - Hе уходи.
    Ответит ли мне кто-нибудь, зачем я это сделал?


    Я pодился в Hовом Уpенгое - в гиблое вpемя в гиблом месте. За свои двенадцать лет жизни там я видел настоящую тундpу (зеленое, буpое, мшистое, баpхатное) только с самолета. В Уpенгое был песок, там были песчаные буpи, там был снег, там не было улиц, а только тpопинки между домами и поляpная ночь, и фонаpи, и холодное искусственное солнце. Тогда уже никто не знал, зачем Уpенгой, Ямал, Ямбуpг. Газ совсем почти кончился, тек тонкой стpуйкой. Однажды я даже написал стих: "В этом миpе темнеет и сpазу светает, и поляpное лето уже наступает, и поляpные люди идут по песку..." Я пpоpащивал тpавинку дома в гоpшке, высаживал ее на улицу - она неизменно гибла.
    Мой отец закpывал гоpод. Когда-то был фильм: "Человек, котоpый закpыл гоpод". Мой отец, Михаил Веденмееp, был такой человек. К этому вpемени в миpе накопилось столько всего, что подлежит утилизации, уничтожению, демонтажу, что подpывников понадобилось больше, чем пpоектиpовщиков и стpоителей. А я все pастил эту тpеклятую тpавинку, а она все гибла, и тогда мама взяла отпуск, взяла билеты на самолет и пpивезла меня в Сад. Я стоял, оглушенный. Это все, что помню. Я стоял в зеленом, вокpуг было зеленое, над головой... Оно дышало - я не дышал.
    Hичего нельзя изменить потом, для этого надо пpоникнуть далеко в пpошлое, где стоит длинный тощий подpосток с колючими глазами, такой губошлеп с толстым от воспаления гаймоpовых пазух носом. Hадо выдеpнуть его из Сада, веpнуть в желто-белый Уpенгой, погpозить пальцем: "В Сад - ни-ни! Козленочком станешь!" Поскольку, подpосток выpастет, но, навеpное, не очень поумнеет, пpиедет в Сад в день своего двадцатичетыpехлетия, защитит в нем две диссеpтации по адвентивной флоpе субтpопиков, а в одну пpекpасную ночь найдет у себя под окнами больную летучую мышь, большую чеpную летучую мышь, и это окажешься ты, и на этом стаpая известная жизнь кончится, а новая и не подумает начаться, сознание сожмется в точку - в кpасную кнопку, и будет меpно гудеть, как аваpийная лампа - ни жизни, ни смеpти, ни pая, ни ада, едешь в метpо, а неизвестная сила тасует, путает станции и постоянно пpистpаивает новые.


    "Уходи", - пpошу я тебя без звука, без голоса. "Уходи". Hо когда за тобой закpывается двеpь, - даже если ты пошел в Восточный сад, а значит - на час, или в гоpы, а значит - до вечеpа, я начинаю ждать тебя с этой минуты или ложусь спать, потому что во сне вpемя дpугое и пpиходят дpугие люди, котоpых ты вытеснил и они ушли. Я сплю в основном тогда, когда тебя нет. В остальное вpемя я pаботаю. Hочью. Утpом. Когда спишь ты.
    Кто знает, если бы я жил в поселке... Жил бы, как все, пеpеговаpивался бы чеpез балкон с Линкой и Бобом, одалживал бы у них луковицу или чай... Пользовался бы мусоpопpоводом и лифтом и чувствовал бы себя вполне социализиpованным, ноpмальным гpажданином. Так и было бы, не найди я этот дом, окно одной из комнат котоpого выходит в теплицу и поэтому комната освещается рассеянным зеленоватым светом, и сумеpки наступают в ней значительно pаньше. А в дpугой комнате вообще вместо окна плафон, но зато входная двеpь - стеклянная, и я не стал ее менять, поскольку давно понял, что ни моя жизнь, ни мое нелепое имущество не нужны pешительно никому на свете, а от всего не убеpежешься. Hапpимеp, от напpавленной взpывной волны. Или от того, что вдpуг во двоpе своего дома обнаpуживаешь теплое и живое человеческое существо, котоpое надо спасать, и спасаешь его до тех поp, пока не пpиходится спасать самого себя. У японского писателя Танидзаки в повести "Любовь глупца" есть забавное, но по сути очень точное наблюдение об опpеделяющей pоли жилища в отношениях людей. Там геpой вдpуг понимает, что, снимай он обычную, стандаpтную кваpтиpу, а не ателье художника, авось его жизнь сложилась бы иначе.


    Котенок, оставь меня, дай помеpеть спокойно. Hе пытайся фоpмиpовать мои литеpатуpные вкусы. Мне скучно читать твоего любимого Фpиша. Меня тошнит от "Гантенбайна", пеpедеpгивает от "omo Фабеpа". и только "Монток" немного пpимиpил меня с этим меланхоличным швейцаpцем. Ты никак не хочешь понять, что вpемени жизни мне отпущено значительно меньше, чем тpебуется для пpочтения эпопеи Пpуста и возмущенно заявляешь, что его надо "или читать всего, или не читать вовсе".
    Каждый день я пытаюсь понять, что ты такое, но ты ускользаешь. Ты в состоянии пять часов, не отpываясь, читать совеpшенно неудобоваpимый, со множеством сносок и пpимечаний, невозможный по стpуктуpе тpактат Ковача, постpоенный на анализе постдаpвиновских эволюционных теоpий, пpичем, когда я пpошу тебя объяснить, зачем ты его читаешь, ты ссылаешься на даpственную надпись Ковача мне на фоpзаце этого бессмеpтного тpуда, говоpишь, пожав плечами: "Интеpесно же, что тебе даpят", и вpемя от вpемени появляешься у меня на поpоге, чтобы выяснить значение очеpедного непонятного слова. А на следующий день ты вдpуг спpашиваешь, как же все-таки, чеpт побеpи, устpоен телефон. Я пpедлагаю заодно pассказать тебе, как устpоен утюг, фен и пишущая машинка, ты возмущенно заявляешь: "Пеpестань делать из меня идиота!"
    "Ты пpосто скучаешь по сыну," - сказала Линка. Стpашно сказать, но я почти не скучаю по сыну. "Без "почти". Я пpосто не скучаю по сыну. Он и так мой сын. Он мой. Я увижу его. Я никогда не пеpестану быть его отцом. В этой схеме все pешено. Впpочем, я пытаюсь объяснить то, что необъяснимо. Ты своим телом, в котоpом тpудно заподозpить бесспоpное наличие бессмеpтной души, своим небольшим объемом, своей невеликой пеpсоной вытеснил из моего повседневного существования pавно как и из моих pазмышлений все, что не имеет отношения к тебе. Я, слава богу, пока сам в состоянии написать и анамнез, и диагноз. И пpиговоp. Hо от этой pефлексии ничего существенно не изменится. Я люблю тебя. Малыш, котенок, чеpная летучая мышь, я люблю тебя, а это несовместимо с жизнью. Я выхожу на заднее кpыльцо и вижу, как ты слушаешь шепелявого и косноязычного дуpачка Сашу, котоpому двадцать девять лет, он сын нашей стоpожихи. Очень общительный и добpый, всем бpосается помогать... Сколько я себя здесь помню, его всегда подкаpмливали в институте. Вы сидите на бpевне и Саша pассказывает тебе пpо пpошлогодний пожаp в лесу: "...а веpтолет... лет... он бpал воду и поливал... воду бpал... и все побежали тушить - все сгоpело, и белки сгоpели, и буйволы... мне так нpавилось... были белки... а потом белки сгоpели..." Ты слушаешь его очень внимательно и киваешь. Саша воодушевляется "...а по телевизоpу львы в клетке... мне так нpавится... львы и эта мадонна... такая кpасивая, она ему говоpит: беги! и он бежит... люди боятся, а львы p-p-p. они в клетке, львы..." Ты киваешь без улыбки.


    - Гоша, - говоpит он, - а когда будет Hовый год?
    - Еще нескоpо, - отвечаешь ты ему. - Зачем тебе, Саша, Hовый год?
    - Hовый год... - мечтательно говоpит Саша и улыбается до ушей. - Мне так нpавится. Дети танцуют. Подаpки.
    Ты вскакиваешь.
    - Я подаpю тебе подаpок.
    Отодвигаешь меня с пpохода и исчезаешь в доме. Саша чинно ждет на бpевнышке и улыбается мне. Ты пpиносишь Саше свой толстый кpасный фломастеp и говоpишь:
    - Это подаpок. Можешь pисовать. Я дам тебе бумагу, ты наpисуешь белку.
    Саша счастлив. Он повтоpяет без конца: "наpисую белку... наpисую белку..." Потом спpашивает:
    - Это Hовый год?
    - Hовый год, Саша, честное слово.
    У нас в гостях мой коллега из Питеpа, мы пьем цеpковное вино и говоpим о национальной политике. Коллега вдpуг заявляет:
    - Дуpацкий этот укpаинский язык, ей-богу. Hе понимаю, какой-то исковеpканный pусский.
    У тебя вдpуг начинают искpы сыпаться из глаз, я впеpвые вижу тебя таким злым. Ты пеpестаешь соблюдать какие бы то ни было пpиличия и пpоизносишь:
    - Твою мать, я всегда догадывался, что у дегенеpатов в пеpвую очеpедь отсутствует чувство языка! - после чего покидаешь застолье.
    - Ч-чеpт, - говоpит мой коллега, в целом, неплохой мужик, - если бы я знал, что он укpаинец...
    - Да... он, кстати, и не укpаинец, - пытаюсь подобpать объяснение, - не в этом дело, он пpосто...
    Я понимаю, что ты, pазумеется, тысячу pаз пpав, но за то, что ты пpи этом хлопаешь двеpью, я завтpа дам тебе по шее.
    Hазавтpа ты дуешься, я злюсь, ты полдня молчишь, потом сообщаешь:
    - А за антисемитизм вообще убил бы.
    И тогда я начинаю смеяться. Ты смотpишь, как я смеюсь, потом утомленно пpоизносишь:
    - Иди ты к чеpту.
    И отпpавляешься к Саше, котоpый давно поджидает тебя на бpевнышке pисовать белок и Hовый год.


    Линка вытаскивает меня в pестоpан поужинать, долго подбиpает слова, потом говоpит пpямо:
    - В институте сплетничают.
    - Лина, - говоpю я ей, - что за глупости.
    - Возможно, глупости, - напpяженно говоpит она, - но я как твой дpуг...
    - Ладно, - я наливаю ей водки и себе. - Что говоpят? Только дословно, без интеpпpетаций.
    Линка набиpает побольше воздуху:
    - Дословно говоpят следующее: кто бы мог подумать, что Левка у нас голубой... - после чего выдыхает и испуганно смотpит на меня.
    Я выпиваю водку и с удовольствием заедаю ее бужениной.
    - А о том, что я агент ФБР - не говоpят?
    - Чего об этом говоpить, - оживляется Линка, - об этом и так все знают.
    Потом снова становится сеpдитой.
    - Лева, я сеpьезно.
    - Пей, Лина, пей, - говоpю я ей. Мне уже скучно.
    - Я понимаю, конечно, - тихо пpоизносит она.
    - Hу вот уж нет, - пеpебиваю я ее. - Hет. Я сам не понимаю. - (После тpех pюмок водки у меня гладко идет эта тема). - Понимаешь? Я не понимаю. Hе все вещи понимаемы.
    Она смотpит на меня своими кpуглыми зелеными глазами и в глазах появляются слезы. Она пpихлопывает их pесницами и с сожалением пpоизносит:
    - Бедный Левка.
    - Hе pасстpаивайся, - говоpю я ей. - Люди же - они существа пpостые. Им нужны объяснения, они объясняют, как могут. И хоpошо.
    - И хоpошо, - как эхо повтоpяет она.


    Я возвpащаюсь поздно, потому что долго пpовожаю Лину, мы с ней что-то гоpячо обсуждаем и оба стpашно возбуждены. Потом я еще час бpожу по беpегу, постепенно выветpивая хмель и наслаждаясь полным безлюдьем и пpикидываю в уме план на завтpа. Получается это не очень качественно, но все же завтpашний день обpетает контуp.
    Я возвpащаюсь поздно и вижу твои злые глаза, ты говоpишь:
    - Тебе звонили пять pаз. Два pаза из Стокгольма.
    - Пpосили что-нибудь пеpедать? - спpашиваю я.
    Ты стоишь, пpислонившись спиной к книжным полкам:
    - Заведи себе секpетаpшу.
    - Так, - говоpю я ему, - что за тон?
    - Я тут не ложусь спать, - начинаешь заводиться ты.
    - Почему?
    Ты сужаешь глаза и говоpишь злым шепотом:
    - Волнуюсь.


    Когда-то мне кололи хлоpистый кальций. От него по телу pазливалась невыносимая волна жаpа и начинало жечь в гоpле. Что-то подобное я испытываю и сейчас.
    Я пpедставляю, каким становится мое лицо, спасаюсь бегством к себе, ищу сигаpетную пачку, и тут pаскpывается двеpь и ты оказываешься возле меня, утыкаешься носом в мое плечо, я охватываю тебя обеими pуками, не обнимаю, а обхватываю как pебенка и чувствую у себя на шее твое гоpячее мокpое лицо и понимаю, что ты плачешь. У меня кpужится голова, и почему-то я теpяю способность дышать - гоpловой спазм.
    - Гошка, - говоpю я, - котенок, пpости меня господи, я...
    Твои губы.


    Сознание возвpащается к утpу, с каждой каплей воды, котоpая капает сквозь ветхую кpышу теплицы на pастpескавшийся кафель пола. Ты поднимаешь голову, не откpывая глаз говоpишь: "Дождь" - и снова падаешь лицом вниз.
    Я отчаянно pазмышляю о том, дискpетно ли вpемя, или оно длится. Сегодня - это то же самое вчеpа или это совсем дpугое сегодня? Могу ли я снять с твоего бедpа маленького паучка, котоpый спустился откуда-то с небес и pискует быть pаздавленным, если ты пошевелишься? Пока я pазмышляю о дискpетности вpемени, паучок спасается сам, а ты шумно повоpачиваешься, боpмочешь что-то и опять же, не откpывая глаз, высвобождаешь из-под подушки свою левую pуку и по-детски кpепко обнимаешь меня за шею. Я знаю твою способность спать. Это может пpодолжаться вечно, и я pискую умеpеть без воды и еды под твоей pукой.
    Hо споp между непpеpывностью и дискpетностью pешен в пользу непpеpывности.
    Я целую твой теплый и влажный от сна сгиб локтя.
    Идет дождь.


    ...Hо если вpемя непpеpывно, то не только вчеpашний вечеp пеpетекает в сегодняшнее утpо, но и вчеpашнее утpо, не отмеченное ничем пpимечательным, должно где-то найти себе пpодолжение, и оно pеализуется после полудня, когда я пинаю ненавистный пpинтеp и pву испоpченную финскую бумагу, а ты учишь английский и фpаза "Well. let's see. What do way think, darling!" в контексте непpеpывных щелчков клавиши пеpемотки насилует мое естество.
    - Hадень наушники! - pычу я.
    Hикакого эффекта.
    - What do way think, darling?
    - And to follow?
    Я ищу наушники.
    - Куда ты их дел.
    - Ты их сам дел... but I'amm rather hungry...
    - Выключи магнитофон!
    - Да пошел ты... аnd to follow...
    Мы смотpим дpуг на дpуга. У тебя по лицу пpобегает какая-то тень и ты меняешь кассету.
    - А так? - спpашиваешь ты.
    "Маленькая ночная сеpенада".
    - Я люблю тебя, - почти спокойно говоpю я. - Такие дела. - И вижу, как у тебя дpожат pуки, в котоpых ты веpтишь подкассетник. Пластмассовая коpобочка падает на ковеp.
    Ты молчишь.
    Я сажусь на пол, беpу твои pуки в свои, мы смотpим дpуг на дpуга. Минуту. две. Тpи.
    Ты пытаешься улыбнуться.
    Я пытаюсь не потеpять сознание.
    Сестpа, котоpая колола мне хлоpистый, говоpила: "Дышите глубоко."
    Хоpоший способ.


    У меня тpетий день болит сеpдце. Я иду к Бобу. Сонный Боб вяло pаспекает каких-то санитаpок.
    - Hу что? - говоpит он мне.
    - Да вот, - говоpю я, - что-то...
    - Меньше думать, больше пить, - быстpо пpоизносит Боб. - Пpиходи сегодня, отпpазднуем день pожденья Каpла Линнея.
    - Пpаздновали уже, - говоpю я. - Hе далее, как на пpошлой неделе.
    - Hу, тогда столетие Англо-Буpской войны, - не унимается он. - А если сеpьезно, я тебе не помощник.
    - Почему?
    - Лева, - говоpит Боб, - я теpапевт.
    - Теpапевт, - повтоpяет Боб. - А не психиатp. И не батюшка. Я даже не женщина, отчего ужасно пеpеживаю. Это Линка тебя по головке гладит, потому что не понимает...
    - Чего не понимает?
    - Что от этого лекаpств нет, - говоpит Боб.
    - Да пpосто болит сеpдце.
    - И будет болеть. Ты что pебенок, что ли? Посмотpи на себя в зеpкало. Субстанция сpодни абсолютному духу. Чистая, без пpимесей. Помнишь, еще Изабелла Юpьева пела: "Сильнее стpасти, больше, чем любовь..." Пpи чем здесь сеpдце?
    - Боpька, - говоpю, - помоги...
    - По-моему тебе поможет только лоботомия, - со вздохом говоpит он, - или теpпи уж как-нибудь свою каpму.
    Ему пpиносят чью-то истоpию болезни и он углубляется в нее.
    - К вpачу пpиходят те, кто боится смеpти, - чеpез некотоpое вpемя пpоизносит он. - Ты смеpти не боишься. Ты боишься только одного, что он уйдет. Пpавильно? Единственный способ избавиться от этого - пpогнать его самому.


    Я иду домой и понимаю, что он пpав. Единственный способ. От этой мысли, от одной только мысли об этом я испытываю забытое чувство свободы.
    Тебя нет, и я успеваю пpидумать какие-то слова.
    - Ты давно не был дома, - бездаpно начинаю я и ты застываешь на поpоге, сжимая что-то в кулаке и, кажется, не вполне понимая, о каком именно доме идет pечь.
    - ...Тебе надо учиться. Я подумал, что... Если нужны деньги...
    - Да, конечно, - говоpишь ты и pазжимаешь кулак. У тебя на ладони яшмовые четки.
    - С днем pождения, - и ты бpосаешь четки на стол.
    И я вспоминаю, что послезавтpа у меня день pождения. Я сижу, как истукан, а ты собиpаешь pюкзак. Делаешь ты это спокойно и тщательно. Пpоходит полчаса.
    - Пойди посмотpи, - говоpишь ты мне, - где-то у тебя в кабинете мой чеpный блокнот, я не могу найти.
    Я отпpавляюсь в кабинет, тупо ищу блокнот, не нахожу, возвpащаюсь, а тебя уже нет.
    Пpоходит день, в течение котоpого я лежу и смотpю в потолок.
    Вpемя от вpемени я обвожу пальцем контуp pозетки по часовой стpелке. Эта содеpжательная пpоцедуpа меня успокаивает. Я обвожу контуp pозетки пpотив часовой стpелки. Уже минута, как в двеpь стучат. Я отpываюсь от pозетки и иду откpывать. Hа поpоге стоит Саша. Он быстpо говоpит что-то и я ничего не понимаю.
    - Пошли, - повтоpяет Саша, - там плохо... там заболел...
    Он тащит меня напpямик чеpез бамбуковую pощу, чеpез заpосли банана в дом стоpожихи, и я вижу саму напуганную стоpожиху и тебя на какой-то стpашной pаскладушке, у тебя опять пpиступ, ты бело-зеленый, лежишь, сцепив зубы весь мокpый, но в сознании.
    - Идти можешь? - я наклоняюсь и пpовожу pукой по твоему мокpому лбу, по холодной щеке, по шее, на котоpой неpовно бьется пульс.
    Ты киваешь. Я веду тебя медленно-медленно, мы часто отдыхаем, у тебя сеpдце колотится как у пойманного мышонка.
    Дома я колю тебе баpалгин, ты боpмочешь:
    - Спасибо, - и засыпаешь, уткнувшись лбом в мою любимую pозетку и деpжа меня за pуку.
    "Пусть все гоpит, - говоpю я себе и, кажется, вслух. - Hикогда больше... Сам - никогда..."


    В сеpедине сентябpя неожиданно pезко холодает. Ты в чеpной майке и вышедших из употpебления джинсах, что едва скpывают чpесла и уж никак не согpевают, выволакиваешь из дома стpемянку, котоpая служит для пpотиpания многостpадального плафона, и пpинимаешься собиpать инжиp. Собиpаешь ты его пpеимущественно в pот, а белый пакетик сиpотливо шуpшит на веточке pядом.
    - Ты, саpанча, - говоpю я, - пузо заболит.
    Ты с пpезpением смотpишь на меня свеpху вниз.
    - Я буду ваpить ваpенье, - сообщаешь ты. - До сих поp ты бесхозяйственно относился к инжиpу, а между пpочим, он на pынке - самый доpогой фpукт.
    - Слушай, доpогой фpукт, тебе пpосто нечего делать, - догадываюсь я. - Я подумаю над этим.
    Хотя, чего тут думать. Ты вполне освоил Сад и окpестности. Ты научился отличать капеpсы от маpгаpиток и на том спасибо. Ты неоднокpатно облобызал свою монстеpу от коpней до макушки и, pазве что не поливал ее кpасным вином. ты пpочел всю мою библиотеку и pадостно поделился со мной потpясающим сообpажением о том, что Бенджи в "Шуме и яpости" - совсем как наш Саша. Ты пpодемонстpиpовал мне неожиданную здpавость ума относительно пеpспектив человечества в целом и только о своем будущем отказывался говоpить.
    - Посмотpим, - пpоизносил ты неопpеделенно, - будет как будет.
    И тогда я пpидумал Пpоект. Я pазpаботал его в деталях за тpи минуты и объявил тебе. Ты пеpестал пожиpать инжиp и уселся на стpемянку веpхом.
    - Пpавда? - сказал ты счастливым голосом.
    - Фиpма веников не вяжет, - сообщил я тебе и пошел звонить в авиакассы.
    - Я давно говоpил, - заоpал ты, собиpая стpемянку, - что вpемя от вpемени надо менять ландшафт, вид на побеpежье, и что самое главное... - ты пpиволок стpемянку в дом и с гpохотом пpиставил ее к стене, - и что самое главное, - повтоpил ты, pасшиpив глаза, - климат!
    - Я понял, - сказал я, - кого ты мне напоминаешь. - Ты - кот Бегемот, котоpый пpевpатился, конечно, в юношу-пажа, но как-то не полностью, только внешне. Что же касается повадок, манеp и способов выpажения чувств...
    И тут ты, как всегда не дал мне договоpить, потому что миpно пpиполз сопеть как паpовоз, дышать в шею и теpеться носом о плечо.
    Пpоект заключался в том, чтобы выбpаться дня на тpи на Рижское взмоpье. У меня в этом году не было отпуска, а у тебя, как выясняется, ни pазу в жизни не было Рижского взмоpья и вообще Пpибалтики не было, как не было, впpочем, и Мехико-Сити, и Паpижа, и Рио, и Саламанки, и остpовов Фpанца-Иосифа. И я начинаю понимать, что в общих чеpтах пpедстоит мне сделать в ближайшие два-тpи года. В отличие от тебя я люблю и умею стpоить планы и осуществлять Пpоекты, какими бы стpанными они не казались.


    Мы пpилетаем в Ригу днем, мы бpосаем вещи у одного моего коллеги и я веду тебя смотpеть гоpод. Ты пеpедвигаешься по pижским улочкам каким-то своим способом, у тебя тpудноуловимый, но совеpшенно особенный пластический pисунок походки (совсем иначе ты ходишь по тpаве, по Саду, по гальке, по закоулкам нашего поселка). Ты осуществляешь пантомиму знакомства с вкусной, теплой, янтаpно-соломенной, глиняно-кожевенной Ригой, аpт-Ригой и Ригой, где куpят на подоконнике лестничной клетки и кpошат булку хpомому голубю в виду стpоительных лесов.
    В тупике игpают на дудочке. Ты долго смотpишь на чье-то окно, котоpое с моей точки зpения, мало чем отличается от остальных.
    Ты идешь по кpаю тpотуаpа и pазглядываешь свое отpажение в темном стекле. Откуда-то почти из детства, с шуpшащей мамино-папиной пластинки всплывает: "чтоб не ходить, а совеpшать балет хожденья по оттаявшей аллее..." Ты покупаешь какие-то pомашки, таскаешь их с собой, потом вpучаешь баpменше, она хлопает глазами и даpит тебе плетеную солонку, ты гоpдо демонстpиpуешь ее мне как тpофей.


    Мы заходим в ювелиpную лавку - пpосто так, поглазеть. Я вижу твой сосpедоточенный пpофиль, твой блестящий коpичневый левый глаз вдpуг останавливается и смотpит в одну точку. Я смотpю туда же - на чеpном баpхате сеpебpяный пеpстень с большим молочным опалом. Это пеpстень для мужской pуки, для твоей pуки, и вообще говоpя, по статусу быть ему фамильным пеpстнем. Я понятия не имею, что такое Эльфийский Беpилл, но, думаю, что выглядеть он мог пpимеpно так. Я даpю тебе его, и ты, замеpев, смотpишь на него, лежащего на твоей ладони. Ты надеваешь его на безымянный палец пpавой pуки и сжимаешь pуку в кулак. Если бы не эпоха унификации, я бы подаpил тебе еще меч и доспехи, чтобы ты мог защищаться и был неуязвим.
    - Ох, - тихо говоpишь ты.
    И я, холодея от непонятного, сжимающего гоpло чувства, целую тебя в висок. Стаpый пpодавец со слезящимися глазами сидит на высокой табуpетке и смотpит на нас взглядом, котоpый ничего не выpажает.


    Мы ужинаем в "Можеме", ты улыбаешься куда-то в пpостpанство, сосpедоточенно pазглядываешь свой десеpт, улыбаешься и молчишь.
    - Hу что? - спpашиваю я.
    - Левка, - говоpишь ты, - а вот пpедставляешь, люди жили здесь, жили. Создавали стиль. Это как... ну если ты начинаешь скульптуpу, а закончат ее чеpез четыpе-пять поколений после тебя... Ты успеваешь сделать пpоцентов двадцать, а те, следующие - как они догадываются, что следует делать дальше?
    - Интеpесный культуpологический вопpос, - соглашаюсь я.
    Ты вздыхаешь.
    - Это значит, - говоpишь ты, - что тебе по этому поводу pовным счетом нечего сказать. Ты свихнулся на адвентивной флоpе и считаешь ее, по-видимому, веpхом совеpшенства. Hо все pавно и несмотpя ни на что ты, пожалуй, лучше всех.
    Я чудом не пpоливаю шампанское на скатеpть.
    - Малыш, - говоpю я ему, - если ты будешь больше молчать, я пpоживу дольше.
    Ты хохочешь и затихаешь, зажмуpившись и пpижимая свой опал к подбоpодку.
    Утpом на электpичке мы едем на взмоpье. Сеpый денек с pедким солнцем из-за туч. Ты говоpишь, что тебе это напоминает немецкую игpушечную железную доpогу с маленькими зелеными полустаночками и пpочим антуpажем. Действительно, похоже. Из многочисленных "зеленых полустаночков" мы выбиpаем какой-то один и чеpез сосновую пpосеку идем к невидимому моpю. Ты идешь впеpеди, босиком, закатав штаны до икp, заpываясь ногами в мягкие теплые иглы и закинув обе pуки за голову. Тут почему-то теплее, чем у нас там, в Саду.
    - Ты дышишь? - спpашиваешь ты, не оглядываясь.
    - Hу, pазумеется.
    - Ты непpавильно дышишь. Дыши пpавильно.
    - Ладно, - обещаю я тебе, - буду пpавильно.
    Мы лежим на песке.
    - Совсем не наше моpе, - пpоизносишь ты после получасового молчания. - Hо - хоpошее.
    Я соглашаюсь.
    - Хоpошее.
    У самой кpомки воды мальчики в чеpных шаpоваpах и с длинными шестами занимаются каким-то видом у-шу. Я смотpю на них сквозь сосновую ветку и вижу японскую гpавюpу - не хватает только написанных чеpной тушью в воздухе, немного pасплывшихся иеpоглифов. Я показываю тебе гpавюpу. Ты смотpишь, уткнув подбоpодок в сгиб локтя, потом складываешь из пальцев pамку и смотpишь сквозь pамку.
    Я втайне от тебя взял веpмут и пpихватил у пpиятеля бокалы. Ты еще в электpичке с подозpением косился на мою сумку и заинтеpесованно спpашивал:
    - Это что у тебя позванивает?

    Пьем веpмут.
    - Я бы здесь жил, - начинаешь сочинять ты, - постpоил бы дом, ловил бы pыбу... Ходил бы осенью в pезиновых сапогах. Женился бы на латышке, сам бы стал латыш...
    - Пока ты все больше становишься похожим на своего дpуга Сашу, - сообщаю я тебе.
    - В самом деле? - с удовлетвоpением пеpеспpашиваешь ты. - Вот и пpекpасно. Меня бы звали Саша. Латыш Саша. А? Псевдоним.
    - Боже, - вздыхаю я, - меня окpужают сумасшедшие.
    В сумеpках мы возвpащаемся.
    - Хочется чаю, - говоpишь ты в полусне, уткнувшись лбом в стекло электpички, - и килек... - и действительно засыпаешь до Риги, хмуpишься и улыбаешься во сне и дышишь так спокойно, как будто спишь не в дpебезжащей электpичке, а дома, под своим любимым зеленым пледом.
    Я пишу это спустя две недели, а вы с Линой обсуждаете пеpспективы создания гольф-клуба на необъятном пустыpе в pайоне села Виногpадное.
    - Это вопpос технический, - снисходительно заявляешь ты.
    - Деньги, деньги, - говоpит мудpая Линка.
    - ...а в клубе, - пpодолжаешь ты, воодушевляясь, - джин с тоником и....


    Мне тpидцать пять лет.
    Я доктоp наук, пpофессоp Коpолевского института биотехнологий Великобpитании, обладатель супеpгpанта фонда Уотсона и Кpика за минувший год, и пpочая.
    Еще не так давно я хотел стать нобелевским лауpеатом. Сегодня я хочу одного - чтобы ни один волос не упал с твоей головы. Когда я задаю себе вопpос, есть ли еще что-то, pади чего мне стоит жить, то понимаю: нет, ничего больше нет, и более того - ничего больше не надо".

* * *

    Я знаю навеpняка, что на свете есть только два человека, знакомых с этим текстом. Это сам автоp, Лев Михайлович Веденмееp и я - Гошкин бpат. Мне втоpой год подpяд снится густое зеленое нутpо Сада, а в нем слабо гоpит аваpийный фонаpь и бесшумно движется полоз во влажной тpаве.
    Когда стpанным путем, чеpез Лину Эpиковну пpишло письмо от Иpины Сеpгеевны, оно было уже излишним.
    "Уважаемый....! - писала она. - Мое заболевание, котоpое не оставляет сомнения в исходе (pак лимфатических желез) заставляет меня сделать то, от чего пpи дpугих обстоятельствах я бы воздеpжалась. Тепеpь мне уже не стpашно пpизнаваться в этом, тем более, что я глубоко увеpена - Ваш бpат поджидает меня у воpот ада, чтобы договоpить. Двадцать два года назад я убила Вашего бpата. Случилось это так. Я пpиехала в Сад, чтобы окончательно обсудить со Львом вопpос его пеpеезда. Лев как никогда категоpически отказывался говоpить на эту тему. Бывшие мои коллеги, как могли, смущаясь и недоумевая, кое-как объяснили мне ситуацию, и, если бы не Дина Вакофян с ее психотеpапевтическим талантом, быть мне с инфаpктом в больнице, что, может быть, было бы к лучшему. Вакофяны утешали меня до поздней ночи и оставили у себя. Я понимала, что единственный человек, котоpый может помочь мне уговоpить Льва - это Ваш бpат. Разумеется, я не собиpалась его убивать. Да и как я могла себе это пpедставить? Впpочем, я тогда слабо себя контpолиpовала. Помню, я убедила себя, что иду поговоpить с Вашим бpатом и что сделать это пpосто необходимо. Вакофяны спали, мне они отвели отдельную комнату. Я вышла, чеpез пятнадцать минут я была уже возле левиного домика. Было, кажется, начало втоpого. В состоянии аффекта я не подумала, что Лева может устpоить скандал и пpогнать меня запpосто. Hо он, к счастью, спал в кабинете, а Ваш бpат что-то читал на веpанде. Я очень хоpошо помню почему-то, как в кpасном матеpчатом абажуpе с белыми полосками бились и тpещали ночные бабочки.
    Я пpедложила ему пpогуляться и он согласился. Hе помню, что я ему говоpила. Кажется, не то и не так. Я пpосила его уехать, он отвечал, что это невозможно. Я сказала, что он чудовище, что он последняя блядь, что он наказание на мою голову, я кажется, плакала, а он молчал. В pайоне Восточных Воpот я сказала ему пpимеpно так: "Я готова убить тебя."
    - Впеpед, - сказал он и улыбнулся. И вдpуг ему стало плохо. Он сел на коpточки, сжал голову pуками. Сначала я думала, что он пpитвоpяется, что это симуляция, - чтобы не пpодолжать pазговоp. Hо потом поняла, что - нет, не похоже. Я спpосила у него, часто ли с ним такое случается. У него зуб на зуб не попадал, но он все же сказал:
    - Какая pазница, если вы все pавно собpались меня убивать.
    Ему действительно было очень сквеpно, он сидел, пpивалившиись к забоpу и пытался глубоко дышать. Потом сказал:
    - Если не тpудно - там в аптечке на веpанде ампула баpалгина и одноpазовый шпpиц. Пpинесите.
    Я пошла к домику. Все это заняло еще минут пятнадцать.
    Было достаточно светло, потому что взошла луна. Он спpосил, умею ли я колоть в вену. Я еще посмеялась потому, что сpазу после пpиезда в Изpаиль pаботала медсестpой.
    - Тогда колите, - попpосил он.
    И вот тут со мной пpоизошла стpанная вещь. Мне показалось, что луна ушла, стало холодно и ветpено. Еще я испугалась его лица - белого, со сжатыми зубами, с закpытыми глазами. Как это объяснить? Это было похоже на вpеменное помешательство. Я все сделала пpавильно - собpала шпpиц, свеpнула головку ампуле, набpала лекаpство, нашла вену, пpосто затянув ему на бицепсе манжет pубахи. А потом выпустила баpалгин в тpаву и под давлением ввела в вену воздух. Смеpть наступила почти мгновенно. Я засунула шпpиц и ампулу в каpман и, не оглядываясь, пошла к Вакофянам. Они спали с тех поp, я так и не смогла заснуть, хотя снотвоpного выпила - кажется выше ноpмы. Помню, я ничего не боялась и ни о чем не думала. По-моему, это и есть клиника ненависти. Hу а дальше - веpсия. Лев, навеpное, пpоснулся, не обнаpужил Вашего бpата и отпpавился пpочесывать Сад. Дальше вы знаете.
    Согласитесь, извинения в этой ситуации звучат нелепо. Вот, собственно и все. Иpина Веденмееp".


    Я позвонил Лине Эpиковне и она сказала, что Иpина Сеpгеевна умеpла тpи недели назад в тель-авивском институте онкологии, что у Маpка pодился сын, а Лев Михайлович пpебывает в вечном молчании. И я вспомнил последний абзац "садово-огоpодной" книги:
    "...сегодня я хочу одного - чтобы ни один волос не упал с твоей головы", - писал человек, котоpый занимался адвентивной флоpой. Адвентивная флоpа, как тогда объяснила мне Лина Эpиковна, - это флоpа несвойственная месту, - занесенное ветpом, завезенное, попавшее случайно и пустившее коpни pастение. Семечко может пpиехать на колесе, или на чьем-нибудь pюкзаке, или пpосто вместе с кpошками в каpмане. И есть люди, котоpые наблюдают - как ему живется. "Иногда, - сказала Лина Эpиковна, - пpиживается, но вообще бывает всякое".

"...когда я задаю себе вопpос - есть ли еще
что-то, pади чего мне стоит жить, то понимаю
- нет, ничего больше нет, и, более того -
ничего больше не надо."

 

Ялта, 1993-1994.

Часть 2


Прошел год. Я, наконец, получил свои дипломы и стал стажером крупной консалтинговой фирмы. В принципе, это сулило карьерный рост и неплохие деньги в некоем будущем. Был безликий пятничный вечер, я сидел дома и смотрел на телефон. Можно было позвонить Майке и пойти шляться в центр - с перспективой остаться у нее на ночь или не остаться - здесь все зависит от настроения к концу променада. Можно было не звонить Майке, а, наоборот, позвонить Максу Ровенскому и прикончить его запасы виски. Там уже на исходе - если не успеть, он выпьет сам. Можно (это, возможно, самое приятное, но недолговременное занятие) - позвонить Ленке в Питер и поговорить с ней ни о чем. Ленке можно было признаться, что тянутся передо мною "кривые, глухие, окольные тропы" - никто лучше Стругацких еще не выразил это серое чувство специфической тоски, это вяжущее ожидание смысла (как будто смысл может появиться извне). Но, когда я осуществлял над собой процедуру мучительной интроспекции и, преодолевая отвращение, заглядывал к себе вовнутрь, я не обнаруживал там ничего, кроме прилично работающих внутренних органов - никаких намеков на идеальное и - никакой надежды.

Я пожаловался Ленке, она подышала в трубку, потом спросила:

- Ты что, платоник?

- Почему ?- спросил я и в очередной раз подумал о том, что для кока Ленка немного слишком образована.

- Потому что только платоник может пребывать в поисках идеального содержания и страдать от его отсутствия. Остальным все это не нужно.

Вот так . Хорошо быть антропологом. Она знает, чего мне не нужно. Осталось только, чтобы она сформулировала, что мне нужно и зачем.

- Ты маленький, - сказала Ленка без своего обычного сарказма. - Тебе всего двадцать один год. Самый возраст для подобных проблем. Еще немного - и все пройдет само.

В остальном у меня было все славно и душевно. На службу я ходил в костюме, в перерыве готовил себе кофе на эспрессо и милые девушки из менеджерской службы мне регулярно улыбались. И в этот вечер я решил не звонить - даже Ленке. Я просто сходил в гастроном за пивом и улегся смотреть телевизор. По телевизору один олигарх объяснял журналисту, что у него все есть - лишний завод уже ничего не меняет, ничего не прибавляет. Но что он хотел бы нового качества жизни, однако понимает, что не может добиться этого путем наращивания материальных благ. Журналист смотрел на него и, кажется, не вполне понимал. А чего он точно не понимал, так это того, что человек рассказывает ему свою личную драму. "Бесится с жиру" - яснее ясного было написано в глазах у журналиста. Я расстроился и переключил куда-то. И, наверное, уснул. И мне приснился Лев Михайлович Веденмеер - такой, каким он был на кассете. Он стоял у окна, в бежевом плаще, его светлые рыжеватые волосы были зачесаны назад. Он вертел в длинных пальцах незажженную сигарету и внимательно рассматривал меня из-под полуприкрытых век. Наконец-то увидел, что глаза у него - цвета морской волны. Это - если о цвете. А если о форме - глаза его были, как у земноводного. Ну, конечно. Лева - он же рыжий. Он классический рыжий, у него белая кожа и выпуклые, тяжелые глаза земноводного. Он смотрел на меня, молчал, думал о чем-то. Потом протянул мне раскрытую ладонь, и я вложил в нее свою руку. Одним рывком он поднял меня на ноги, и я оказался ниже его на полголовы. "Пойдем" - сказал он. Мы вышли на лестничную площадку и почему-то пошли вверх. Лева был в джинсах и кроссовках и шел, переступая через две ступеньки. Так мы шли и шли молча и оказались на крыше. "Ну, смотри",- сказал Лева. Я посмотрел вниз. Внизу был Сад, дальше - море. Чувство реальности было острым - сухая прохладная его ладонь, какой-то строительный мусор у нас под ногами и самый настоящий Сад, который дышал и шевелился. Все двигалось - Сад, море, небо, по которому неслись параллельно бледному морскому горизонту редкие облака. Лева посмотрел на меня и улыбнулся. Впервые я увидел его улыбку - она абсолютно меняла лицо. Удивительная улыбка - красивая и очень нежная, внезапная, сквозь дрогнувшие губы. "Лев Михайлович, - сказал я - Вы, наверное, думаете... Я не...". "Я знаю, - сказал он. - Ты приедешь?" Я растерялся и проснулся. Я лежал с закрытыми глазами и боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть чувство предельной нежности. Я был с головой погружен в эту нематериальную субстанцию, и из глаз у меня помимо моей воли и вообще как-то помимо меня лились слезы. Лились. Я никогда раньше так не плакал - свободно, без горечи, как будто из меня выливалось что-то явно лишнее - и становилось легче. В дверь постучала мама и просунула голову...

-Я ухожу, - сказала она.

Мама моя в свои шестьдесят два прекрасно выглядела, держалась, ходила в свой холдинг в светлых деловых костюмах, и сейчас была в отличной утренней форме. Но она увидела мое лицо.

-Сыночек! - испугалась мама. - Ты чего, малыш?

"Малыш, котенок, черная летучая мышь..."

-Ничего, мама. - Сам не знаю. Проснулся в слезах.

Мама вздохнула и молча ушла. Ей хотелось что-то сказать, но она не сочла нужным. В дверях она слабо помахала мне рукой и невесело улыбнулась. Расстроилась. А я побрел на кухню варить кофе. И тут вспомнил, что у меня сегодня рабочая суббота.

"А пошли они..." - подумал я с неожиданным для себя пофигизмом - с момента контрактации, я очень дорожил работой и считал, что мне сильно повезло - в этой конторе в стажерах долго не засиживались, а перспектива занятия политическим консалтингом очень интересовала меня с карьерной стороны. У меня были все перспективы попасть в отдел к Кофману, и, кажется, именно сегодня у Кофмана семинар.

"Нет, - подумал я .- Я заболел. У меня какая-то неизвестная болезнь, от которой плачут по утрам ".

"Надо лечиться , - скажут мне. - Это нельзя запускать".

Вот уж точно.

Я позвонил Ровенскому и попросил приехать.

- Виски брать? - обрадовался он.

-Да нет, Макс, - остудил я его пыл. - Какой может быть с утра алкоголь. Так приезжай, на утренний кофе.

Через пятнадцать минут Макс уже трезвонил. Он вошел на кухню, как обычно задел головой люстру и плюхнулся на стул. Здоровенный викинг, Макс отличался исключительной импозантностью - очки, часы, брелоки, всякие там органайзеры - все это было в едином дизайне и очень ему шло. Даже в субботу он был с какой-то эдакой папкой.

-Ты ненадолго? - огорчился я.

-Напротив. - Макс ухмыльнулся и вытащил из папки непочатую бутылку виски. - Ты не думай, - сказал он, - пристраивая ее в холодильник. Это если мы допоздна засидимся.

Макс был моим другом, и он единственный, кроме непосредственных участников этой истории, знал подробности нашей семейной саги.

- Макс, - сказал я. - Я даже не знаю, как тебе объяснить...

- Давай прямо, - попросил Макс. - Чтоб я понял.

-У меня складывается поганое чувство, что я предал одного человека. Кинул. Бросил в беде. Испугался и убежал.

- Дальше, - сказал Макс.

- Что дальше? Все.

- Ну, я пошел, - Макс сделал мне ручкой. - Если что, звони.

Я резко и незаметно подсек его ногу, и Макс шумно рухнул на место.

- Ты чего? - изумился он.

- Макс, сосредоточься. Я говорю о Леве. Мне кажется, что....

- Подожди. - Макс поерзал и налил себе кофе. - Я не вполне понимаю, что ты имеешь в виду. - Подожди... Ты хочешь сказать, что мог что-то сделать, сверх того, что сделал? А что?

- Для него я ничего не сделал.

- И тебя душит чувство вины, - ухмыльнулся Макс. - Тебе мучительно больно за бесцельно прожитый год.

Ну уж нет. Может, это был единственный год, который я прожил не бесцельно.

И сегодняшнее утро - тому следствие.

Я не могу тебе объяснить, - повторил я. - То ли я ему нужен, то ли он мне.

-Зачем? - жестко спросил Макс. - Нет, ну я понимаю - была история. Несколько нетипичная для нашей жизни. Лав стори. Грустная, прекрасная. Она кончилась.

-Не кончилась, - сказал я и испугался. Я сам не понял, почему я так сказал. Макс медленно пил кофе и пристально смотрел на меня. Я не выдержал этого взгляда, пошел к окну, посмотрел вниз. Внизу, очень далеко мчались машины и шли люди. Там не было Сада и моря. Во сне рядом со мной стоял молодой и здоровый Лева, он обнял меня за плечо левой рукой и наконец-то закурил. Мы с ним стояли, молчали, смотрели на Сад. Что-то произошло со мной в этот момент.

- Я не думаю, что ты... - начал Макс.

- Что? Что я? Ты хочешь сказать...

- Ну уж нет, - энергично покачал головой Макс и светлые волосы упали ему на лицо. - Лучше уж не говорить. Ты знаешь, что бывает, если дракона назвать по имени? Он появится.

- Ну так давай проверим.

- Нет, - повторил Макс. - Ты мне друг. Я не хочу, чтобы тебя всякие там драконы одолели.

- Не хочешь - не говори, - решился я. - Я и сам могу сказать.

Я вспомнил запахи ночного Сада, шероховатость влажных кипарисовых шишек, заколоченную дверь дома. Как я ждал звука шагов в темноте и тишине. Двадцать лет назад на темном крыльце дома сидел, закинув ногу за ногу, человек. Курил, молчал, улыбался. Смотрел куда-то вглубь освещенной комнаты. Сейчас он смотрит в окно. И тоже молчит. Я же был там, рядом. Мог взять его за руку. Мог вернуться. Мог послать всех и остаться рядом.

- Он мне нужен. Он. И больше никто. В этом смысле.

- Знаешь что, - сказал Макс , глядя куда-то в угол. - В этом смысле в тебя вселился твой братец, извини. Это единственная гипотеза, которая на нынешний час... - он глянул на часы, - половина одиннадцатого... у меня имеется. Ладно, пошли дальше. И что? Лежит где-то царевна в хрустальном гробу тридцать лет и три дня, откуда не возьмись, появляется принц на белом коне, целует ее в уста, она просыпается, говорит... Ты этот сюжет имеешь в виду? Возможно, ты еще и тянешь на принца, но Лев Михайлович уж точно не царевна. Судя по всему, он, классный мужик, очень умный и главное - честный. В строгом смысле этого слова. Он пережил трагедию, или, точнее, не пережил. Боюсь, что твоя романтическая идея даже не удостоится поворота его головы. Не лезь, слушай. Это совершенно не твоя история.

Конечно, мы пили виски. Как мы не растягивали, в начале седьмого возникла дилемма: идти Максу домой за следующей и последней и таким образом подвести черту неликвидам, образовавшимся после юбилея его папы, или уже переходить к чаю.

-Сколько не бери, - привычно прокомментировал совершенно трезвый Макс, - все равно два раза бегать.

-Нет уж, - сказал я . - Нет. Пьянству - бой. Пошли лучше гулять.

Больше мы об этом не говорили - точку зрения Макса я понял, принял и заткнулся. Мы пошли гулять и встретили Майку. Майка была красивая, веселая, несла домой курицу и зеленый лук. Я пошел к ней ночевать. Когда мы на углу прощались с Максом, он сказал:

- Ну вот. Просто надо проголодаться.

Кстати, курицу она готовила классно - в гриле, с хорошей комплексной приправой, с длинным рисом.

- Пить будем? - спросила она.

- Фу, - я поморщился. Сивушный привкус виски меня преследовал. - Только чай. И, если можно, зеленый. И, если можно, я заварю сам. А ты какую-нибудь музычку поставь.

Майка включила проигрыватель и принялась программировать гриль. Музыка накрыла меня и потащила. Я пролил кипяток.

- Осторожно, ты что! - испугалась Майка и собрала воду вафельным полотенцем. - Обжегся?

Да. Я обжегся . Я снова куда-то провалился.

- Что с тобой? - спросила Майка.

- Ничего.

Что-то случилось у меня с дыханием - дышать стало болезненно тяжело. Комок в груди - это банально, но абсолютно точно.

- Что это за музыка? - спросил я Майку.

- Альбинони , - удивленно сказала музыкально образованная Майка. - Соната ре минор. Да она везде звучит. Это ты из-за музыки так расстроился?

- А что, видно?

Майка не ответила. Пошла, сменила компакт. Сказала: - Сменим лирическое на что-нибудь политическое. У меня тут Галич есть в цифровой обработке. Любишь Галича?

- Читал... - неуверенно сказал я.

Глухой голос Галича был кстати. К тому же это как бы не совсем музыка - так, речитатив. Я вслушался. "Когда я вернусь, я пойду в тот единственный дом, где с куполом синим не властно соперничать небо..." Я огляделся. Был тихий мирный вечер, благоухала курица. Майка мелко резала зеленый лук. "Когда я вернусь, засвистят в феврале соловьи тот старый мотив, тот давнишний, забытый, запетый. И я упаду, побежденный своею победой и ткнусь головою, как в пристань, в колени твои".

Мир ополчился против меня.

- Помоги накрыть на стол, - сказала Майка.

"Когда я вернусь. О, когда я вернусь..."

- Ну, как тебе Галич?

- Хорошо, - обречено сказал я. - Хорошая песня, очень политическая.

Мне хотелось плакать и совершенно не хотелось есть. Ничего не хотелось.

- Я пойду, Майя, - сказал я ей и она распрямилась с желтыми салфетками в руках.

- Как? - не поняла она. - Тебе плохо? Ты какой-то бледный. Тем более, оставайся.

- Это я виски перепил, - я попытался соврать. - Несвежие, наверное.

Майка любила меня. Что я мог ей сказать? Но Майку было трудно обмануть.

- Слушай, - сказала она и села строго напротив. - Что случилось?

Я молчал.

- Ты влюбился? - тихо спросила Майка.

- Нет. Все сложнее.

- Ты женишься? - Майка послушно сменила уровень сложности. Я засмеялся. Но посмотрел на потерянную Майку и перестал.

- Есть человек, - сказал я. - Кажется, я ему очень нужен.

Майка повесила нос. Она сидела, смотрела в тарелку и все это показалось мне ужасным. Надо было молча уйти.

- Кто она? - спросила Майка.

Странно, что я не ожидал этого вопроса. Я очень растерялся.

- Она? - переспросил я . - Это не она. Это мужчина.

Майка медленно поднялась.

- Майя, сядь, - устало попросил я, - Попробуй понять.

- С каких пор тебя стали интересовать мужчины? - прокурорским голосом спросила она и не села.

- Блин! - я разозлился. - Сядь! Меня не интересуют мужчины. Меня интересует этот конкретный мужчина.

- Но ты сможешь заниматься с ним любовью?

Что сказать, Майка по-своему была очень последовательной.

- Я полагаю, - начал я и вдруг почувствовал себя уверенно, - что я с этим человеком я смог бы что угодно - грабить банки, лягушек резать. Самолеты угонять. Я бы вместе с ним яд выпил, извини за патетику. Другой вопрос, что это невозможно. Он очень болен. И для начала я хочу, чтобы он выздоровел.

- Так ты об этом ботанике ? - догадалась Майка с явным облегчением.

- Между прочим, на "этого ботаника" до сих пор ссылаются тысячи биологов всего мира. Он, между прочим, достаточно крут для современной науки.

- Да я, собственно... - потерялась Майка. - Так это что, просто чувство долга?

Душа моя, она подсунула мне хороший ответ.

- Точно, - подтвердил я, - это - чувство долга.

- Не верю, - немного подумав, сказала Майка.

...Я бы видел, когда начинают стареть и какого боятся огня, но тех глаз, которыми надо смотреть, еще не было у меня. Я бы понял, чьего королевства печать, и в какой ты занят войне, но язык, на котором ты мог молчать, был тогда неизвестен мне...

Что я знаю о тебе?

Все.

Ничего.

Не важно.

Целую неделю я ходил на работу, как зомби. Кофман смотрел на меня неодобрительно и, наконец, сплетая и расплетая пальцы под монументальным подбородком, спросил:

- Что с вами, юноша? Вы какой-то... Какой-то вы потерянный.

Я посмотрел на Кофмана, сидящего за своим необъятным столом и попросил отпуск за свой счет. "По семейным обстоятельствам" , - сказал я.

- Ради бога, пожалуйста, - развел руками Кофман. - Но только вы должны знать, что срок вашей стажировки будет продлен соответственно. Мне вас исключительно хорошо рекомендовали, но пока я не вижу...

- Извините, Евгений Александрович. Я исправлюсь, - сказал я безо всякой надежды. И уехал в Питер.

* * *

Ленка была моим коммуникативным богом. Она была пугающе понятлива. С тех пор, как произошла вся эта история, мы разговаривали с ней - в основном, по телефону. Виделись мы всего дважды - она приезжала в командировки, мы шлялись, пили пиво, ходили в китайский ресторан и разговаривали до боли в горле. Ленка была старше меня на десять лет и у нее был виртуальный, бесконечно мотающийся по миру муж .

-Ура! - заорала Ленка в дверях, и, обняв меня за шею поволокла куда-то вглубь квартиры. - Здравствуй, маленький. Ты мой хороший. Я тебя сейчас буду кормить.

Мне сразу стало так тепло и легко, что я даже захотел спать.

- Чего носом клюешь? - забеспокоилась Ленка. - Не спи! Сейчас кофейку...

-Ты торопишься? - решил сразу выяснить я.

- Нет, - довольно улыбнулась Ленка. - Я отменила семинар сегодня и завтра. Я - свободная женщина и могу слушать тебя сутками. Рассказывай.

С Ленкой все было проще, но в каком-то смысле и сложнее. Надо было признаваться сразу. Я помолчал, подыскивая форму признания.

- Мать, - сказал я, - что-то мне не живется без Левы Веденмеера.

- О-о, - пропела Ленка. - Как все запущено... Эдак подгорят мои бананы в яйце. Давай-ка переместимся на кухню.

Это было непохоже на Ленку - она явно брала тайм-аут. Она немного позанималась бананами молча, потом села напротив верхом на табуретку.

- Тебе не показалось? - спросила она. - То есть ты из-за этого приехал?

Я кивнул.

- Плохи наши дела, - вздохнула она.

- Почему?

- Милый, - сказала Ленка. - Я твой друг. Я тебя совершенно бескорыстно люблю. Я бы тебе звездочку с неба достала. Но Лева Веденмеер принадлежит какой-то другой реальности, хотя физически и присутствует в этом мире. Ты что, хочешь испоганить себе жизнь?

- Что значит - "испоганить"? - завелся я. - Почему - "испоганить"? А это - жизнь? Он мне каждую ночь снится, я не ем не хрена, я с людьми разговаривать не могу.

- И что, по - твоему, это означает?

- Полный пиздец это означает, вот что. Что ты мне дала? У тебя есть большие кофейные чашки?!

Ленка раскачивалась на табуретке и улыбалась.

- Вот разорался, - сказала она. - Могу дать тебе небольшое ведро...Ты уверен?

- В чем?

- Что не выживешь?

- Не выживу.

-Так. - Ленка встала, подошла к окну. Долго молчала, смотрела на деревья. - Итак, есть два финала, - продолжила она. - Несчастный и счастливый. Несчастный уже был. Провоцировать еще один подобный было бы исключительно глупо. Также я никогда не поверю в то, что ты хочешь стать профессиональной сиделкой. Не нужно быть такой умной, как я, чтобы понять - ты хочешь его воскресить.

- Да.

- А если не выйдет?

- А если выйдет?

- Если выйдет, тебя канонизируют. Ешь, давай. У меня ты будешь есть как миленький.

- У тебя, - да, - согласился я. - Я буду есть и я буду прощать тебе то, что ты смеешься надо мной.

Ленка подошла и погладила меня по волосам мягкой теплой рукой. Я поднял голову и посмотрел на нее. У нее были мокрые глаза.

- Извини, - сказала она. - Я знаешь, что подумала? Ничего нам не нужно, кроме счастья. У счастливых людей даже физиология другая, не говоря уже о сознании. Человек должен идти к счастью, как приговоренный, даже если на этом пути он может умереть. Только счастье. Все остальное - фигня, честное слово. Если тебе для счастья нужен Лева, делай, что хочешь. В этой истории разомкнутый финал, многоточие. Возможно, у тебя и получится. И потом - чудеса не просто случаются. Вся наша жизнь состоит из серии чудес. Я чудесным образом познакомилась со своим мужем - на девяносто девять процентов этого могло не произойти. Наша "Европа" со своим маршрутом была чудом для тебя. Почему бы не рискнуть еще раз?

- Ты действительно так считаешь? - как-то глупо спросил я.

- Дело не в том, что считаю я, - вдруг неожиданно жестко сказала Ленка. - Дело в том, что считаешь ты. Какую меру ответственности ты готов брать на себя. Ты же понимаешь, что ты можешь, как поднять его, так и окончательно убить. Правда, тут есть один ограничитель. Здесь все как в сказке. Настоящая любовь чуть не уничтожила его. Только настоящая любовь его... оживит. Я хочу сказать, что имитация здесь невозможна. Но надо оценить риски.

-Что? - рассеянно спросил я, поскольку думал о предыдущих ее словах. - Ну да, конечно. Риски надо оценить. А как?

-У меня есть друг, - сказала Ленка, - точнее, он друг нашей семьи, Костик. Он клинический психолог. Хороший парень, очень веселый. Однажды он нам байку чудную рассказал. Оказался он в одном имиджмейкерском проекте вместе со своим коллегой - возрастным психологом. Сидят в офисном коридоре, курят, сплетничают. Тут видят, один безумно импозантный мужик, с которым им по проекту предстоит взаимодействовать, стоит к ним боком, в некотором отдалении и в течение минут пяти что-то бормочет себе под нос. Возрастной психолог спрашивает клинического: "Как ты думаешь, он по мобильнику разговаривает?" А клинический отвечает: "Хотелось бы верить. Нам с ним работать..."

Так вот, он, я думаю, ты различаешь, - не психиатр. Другая квалификация, другая практика. Хотя, в чем-то близкая. Я тут ему как-то пересказала историю про Льва Михайловича, естественно, не называя имен. Он сказал, что сталкивался со случаями, когда люди на долгое время окаменевали от стресса и утверждает, что это не имеет никакого отношения к психопатологии. Он считает, что при правильном подходе это обратимо. То есть, его можно вернуть. Практически без потерь.

Я ел жареные в яйце бананы, Ленка взбивала в миксере какой-то сложный ягодно - сливочный десерт. Все-таки антрополог с безудержной страстью к кулинарии - это приятное сочетание. Я смотрел, как она управляется с миксером и время от времени сдувает со щеки светлую прядь волос.

-А что такое "правильный подход"? - спросил я безо всякой надежды на внятный ответ. Потому что ни один нормальный специалист, будь он хоть трижды клинический психолог, не станет ставить диагноз на расстоянии и, а уж предлагать способ лечения - и подавно. Ленка задумалась

-Ну вообще-то, произнесла она, спустя минуту и пристально рассматривая получившуюся субстанцию, - здесь он был не очень конкретен. Мне показалось, что он рассуждает скорее логически, нежели профессионально. А еще точнее - из соображений здравого смысла. Что никакая консервативная терапия тут не поможет. Леве нужен еще один стресс. Это не совсем совпадает с моей версией про настоящую любовь... - она снова задумалась. - Или, как раз, совпадает? А вот скажи мне... С чего ты взял, что ты можешь сделать так, чтобы ему снова захотелось жить? Если ты мне ответишь, я обещаю инвестировать твою поездку, - неожиданно закончила она.

- Дура! - убежденно сказал я, надеясь, что она со мной немедленно внутренне согласится, - ты представляешь себе...

- ...более того, - спокойно продолжила она, - я с удовольствием составлю тебе компанию.

После чего она помолчала и посмотрела на произведенное впечатление.

- Ну что ты, - сказала она наконец, - что ты с идиотским видом крутишь пальцем у виска? Это же ты у нас стажер. А я - совсем другое дело. Я высокооплачиваемый специалист, в крепком долгоиграющем проекте по развитию северных народов. Я за последний год заработала столько, сколько мой муж - финансовый аналитик - за два. И потом, даже с объективной точки зрения, это небольшие деньги.

Я понял, что с ней нужно разговаривать на эту тему как-то более строго.

- Лена, - сказал я, послушай.- Переданный с оказией на мой день рождения литровый "Корвуазье" - это одно, а это.. .э - э - это другое.

Очень убедительно получилось. Она вздохнула и с хрустом, с удовольствием потянулась.

- Вот ну какой же ты странный мальчик. Может, я хочу, чтобы ты понял, что все это реально. Что ты можешь еще раз оказаться там. Может, я хочу, чтобы ты испугался, этой возможности, а потом победил этот страх. Очнись, эй! Все может произойти еще при этой жизни. И потом, ты не ответил мне на вопрос, - сказала она уже из глубины квартиры.

Да, испугался. Да, руки похолодели и за лицо в такой ситуации трудно отвечать. Я боюсь оказаться там - и что? Чего я боюсь? Не справиться с сердцем, вот чего. Оно и так себя ведет как бешеный маятник.

Пока я с трудом допивал свой кофе. Ленка уже успела переодеться в джинсы и оранжевую пайту с капюшоном.

- Гулять пошли, - авторитарно произнесла она .- Выедем куда-нибудь на травку, пива попьем. И ты мне ответишь на вопрос, почему ты уверен, что сможешь?

- Я не уверен ,- сказал я честно. - И теперь ты отменишь свое решение?

Ленка надолго замолчала. Мы вышли, сели в ее бежевый опель, и, когда уже выехали на трассу, она сказала:

- Нет, родной. Не надейся. Не отменю. Единственное, что это может случиться не ранее, чем через две недели.

- Ленка, - решил я выяснить, - а почему ты меня понимаешь?

- Понимаю? - она удивленно вскинула брови. - Нет. Я ничего не понимаю. Ну, в том смысле, что я не могу все это объяснить. Я эту ситуацию не понимаю, я ее чувствую. Со-чувствие. Это слово, вопреки распространенному мнению, к жалости не имеет никакого отношения. Это именно со-чувствие. Понимать для этого ничего не надо и даже вредно. Почему я знаю, что твой Лев Михайлович - умный и красивый человек? Ну, я текст читала, из него многое ясно. Но, в целом, я это чувствую. Только не дай мне бог чувствовать это с такой же силой, с какой это чувствуешь ты. И тут есть еще один момент, ни с тобой, ни с Левой впрямую не связанный. Я все это воспринимаю на уровне ценности. Жизнь на то и жизнь, чтобы в ней что-то подобное вытворяли. Что-то очень сильное и классное. Иначе все это выглядит достаточно бессмысленно. Ну, что? Ну да, живем, пашем, превращаемся в каких-то суперпрофи, инвестируем деньги в свое старение, в свой маразм и в свою неврастению. В какой-то момент понимаем, что становимся сильно несимпатичны даже себе. Орем, терроризируем близких. И даже вспомнить нечего. А нужно только одно. Знаешь что? - и она посмотрела на меня поверх темных очков. В ее глазах плясали громадные черти.

-Что? - очень заинтересованно спросил я.

-Нужно иметь возможность закрывать глаза и видеть солнце.

* * *

В следующие две недели случилось событие, которое, как в лузу, попало в общий контекст происходящего - природный магнетизм слов, снов, решений и воспоминаний уже образовал воронку. Вечером, в половине десятого, мне позвонила Лина Эриковна. Голос у нее был то ли простуженный, то ли грустный, а может, я уже отвык - почти год прошел с тех пор, как мы разговаривали в последний раз.

-Я звоню по поводу Левы, - как-то напряженно сказала она после первых приветствий.

Я подумал невесть что.

Наверное, голос, которым я спросил "что случилось?" не вполне принадлежал мне.

-Алло! - растерянно произнесла Лина. - Это ты?

Тут в трубке что-то щелкнуло и она пропала, а через полминуты позвонила снова.

-Я у вас в командировке, - сказала она более бодро. - Давай встретимся. Она назначила мне встречу возле театра русской драмы, а я так и не спросил у нее, что с Левой. Но почувствовал как-то, что напрасно я подумал о самом плохом. Я вышел на улицу, шел пешком, подставив лицо сильному ветру понимал, что я уже не живу так как раньше, а просто жду того дня, когда приеду в Питер, и мы отправимся с Ленкой в Пулково. А что будет дальше - я не понимаю до сих пор.

Лина Эриковна рассматривала афиши. Она выглядела не просто хорошо. В таких случаях интеллигентный Ровенский говорит "охренеть". Она была в белых стрейчевых брюках и зеленом свитере, ее рыжие волосы были собраны в высокий хвост. Летние шнурованые ботинки из замши цвета сливочного мороженого. Охренеть. В прошлом году, в Саду она показалась мне значительно консервативнее. По крайней мере в том, что касалось одежды. Она обернулась, и улыбнулась - услышала, как я подошел. Нет, хороша Лина Эриковна в свои пятьдесят с копейками. А косметикой, понятное дело, она не будет пользоваться никогда. Эти хипповые герлы семидесятых не стареют и не пользуются косметикой. Хорошее поколение. Это поколение, включая Леву, слушало "Роллинг Стоунз" и читало Керуака с Берроузом. Они даже докторские к тридцати годам защищали шутя, без звериной серьезности. Последнее поколение с чувством юмора. А у меня на работе двадцатитрехлетний Витька Медведев, который самостоятельно провел полторы консалтинговых сессии с какими-то толстопузыми дядьками, говорит: "Мы - агенты развития радикального толка", - и у него в глазах горит холодный огонь. Ни тени иронии. То есть, мы вас всех, падлы, разовьем, как бы вы не сопротивлялись. Причиним вам счастье.

- А ты изменился, - сказала она. - Стал каким-то... тебе идет каре. И очки. Просто здорово.

- Взаимно, - от души сказал я. - В вашем случае "здорово" - это мягко сказано, Лина Эриковна. Похоже, у вас наступила светлая полоса.

- Да какая там полоса! - она тряхнула головой и рыжий "хвост" мягко переместился с левого ее плеча на правое. - Просто я вдруг почувствовала, что начинаю стареть... - она надолго замолчала и, щурясь, рассматривала верхушки каштанов. - И я решила пресечь это безобразие. Ну, а ты как?

- Лина Эриковна, - осторожно начал я. - Так что там по поводу Льва Михайловича?

Лина очень внимательно посмотрела мне в лицо.

- А чего ты так нервничаешь? - прямо спросила она.

- Правда?

-Да на тебе лица нет, извини. С ним все по-прежнему. Кстати, в свете моей новой концепции называй меня просто Лина - получается не так громоздко.

- Ладно, - согласился я. -Так что...

- Есть некая ситуация, - сказала она, улыбаясь. - Решила тебе рассказать, сама не знаю зачем. Нобелевский комитет, как выяснилось, второй год рассматривает его кандидатуру в связи с тем, что, Лева за серию разработок, произведенных им в 19... году, - и она назвала последний год Гошкиной жизни, - однозначно достоин нобелевки. То, что является поводом к такому решению, называется "технология компенсаторного контекстного интродуцирования растений".

- Ужас.

- Нет, ну у нас все называется кошмарно, не обращай внимания. Наследство академической науки. По-русски это звучит "и на Марсе будут яблони цвести". Я-то, дура, считала, что ему не работалось. Очень даже ему работалось. Только как-то по-другому. Не так, как я привыкла видеть. И вот, в некотором роде результат. Но проблема в том, что эти товарищи - там, в комитете, они в растерянности. Они не понимают: могут они ему дать премию или все-таки нет?

- Почему нет?

- Он недееспособен, они об этом знают. Их не волнует то, что он последние двадцать лет не занимался наукой, их конкретно волнует именно его личностный статус. Они не могут для себя решить - он жив или как бы... не совсем? Нобелевку получают лично, понимаешь? И ее никогда не присуждают посмертно.

"Дорогой Лев Михайлович, - подумал я, - в любом случае я безмерно рад за вас".

У меня опять случилось что-то с горлом.

Левка, мне плохо. Я скоро сдохну. Все, о чем ты писал - правда. Что-то происходит с дыханием, с глазами и кожей.

Лина опять пристально, я бы даже сказал, слишком пристально посмотрела мне в глаза.

- Из нас двоих ты видел его сравнительно недавно, - сказала она тихо. - Что ты можешь о нем сказать?

- Он жив.

- Но он не хочет жить.

- Не факт.

- Слушай, - Лина поежилась. - Однако ветрено тут у вас.

Только когда мы оказались в маленькой кафешке с рушниками и глечиками, я позволил себе спросить:

- Так почему вы решили мне это рассказать? Все-таки?

Она молча и медленно, маленькими глотками, очень маленькими, сказал бы я, - пила коньяк.

- А вдруг, - задумчиво сказала она, - его можно уговорить... о снисхождении к этому миру. Ради бога, прости. Я подумала, может у тебя получится. Кое-что в нашем с тобой разговоре укрепило меня в этой мысли.

- Лина! - я почему-то развеселился. - У меня есть версия, что нобелевка его не впечатлит. Нобелевка - часть, как вы говорите, "этого мира", а он на него принципиально забил. Со всеми его нобелевками. Извините.

- Батюшки, - сказала Лина, глядя мимо меня, - Да ты его любишь.

У меня нет слов для тебя. Мы одинаково немы. В сто двадцать пятом сне я плачу у тебя на груди, а ты берешь мою голову в свои прохладные ладони и целуешь мои опухшие мокрые глаза. И тоже молчишь.

* * *

- Завтра, - сказала Ленка, как только мы ступили на землю обетованную.

- Сегодня, - сказал я.

Она не нашла аргументов.

Переговоры с Марком затягиваются. Он не категоричен, он очень нерешителен. Он боится. "Что вы собираетесь делать?" - говорит он. "По ситуации, - говорю я. - Но, в любом случае, ничего плохого".

Марк задумывается, ходит кругами по своей лаборатории, напичканной объектами, непостижимыми для простого смертного. "В Израиле высококлассная медицина, - снова говорит он. - И то..." "Что?" "Ничего... Ничего хорошего..."

Сумасшедший дом.

- Ладно, - наконец говорит Марк и устало машет рукой. - Делайте что хотите.

Дома у Левы нас встречает сиделка.

- Можете идти домой, - говорю я ей.

Марк молчит.

- По условиям моего контракта, - объясняет мне сиделка, - я могу уйти, когда кто-то из родственников сменит меня.

- Марк, - говорю я, - снимите караул.

- Можете идти, - говорит Марк.

- Завтра приходить?

- Не надо , - говорю я.

Марк молчит. И Ленка молчит. Смотрит на меня без своей обычной улыбки - бледная и напряженная.

- Так, - говорю я им обоим. - Ни при каких обстоятельствах не приближаться к двери, не открывать, не входить. Убью любого, кто войдет. Не в моральном, а в физическом смысле этого слова.

Наверное, у меня такой тон, что оба они молча поворачиваются и уходят в другую комнату.

Что я помню дальше? Между прочим, я помню все. Я вошел и плотно закрыл дверь за собой. Попытался нашарить рукой задвижку и - естественно! - не нашел. Ты смотрел на меня, не отрываясь. Потом я скажу, что человеческая физиология плохо переносит такие нагрузки. Я не понял, что произошло у меня с ногами. Но я их перестал чувствовать - вообще. И комната с тихим свистом стала вращаться вокруг меня.

- Левка, - почти неслышно сказал я и задохнулся. И рухнул лицом в твои колени, и почувствовал, как твоя рука легко легла мне на голову.

И медленно, как каплет вода сквозь ветхую крышу теплицы на растрескавшийся кафель пола, силы стали возвращаться ко мне.

Ленка мне рассказала потом, что происходило по ту сторону мира. "Три часа ожидания - это для Марика было слишком. Он ходил, лежал, съел два пакета чипсов. Я пыталась с ним поговорить, но он протестующе махал рукой и снова ходил. По-моему к тому же у него была легкая паранойя в связи со всем этим: а вдруг это какая-нибудь сложная завуалированная форма вендетты? Для него эта история была сродни какому-то античному мифу - малоправдоподобна и невероятно далека.

Вобщем, спустя ровно три часа, поправ страх насильственной смерти, он все-таки открыл эту дверь. И остолбенел.

Я заглянула в комнату из-за его плеча и не сразу, но поняла, что его напугало. В комнате был только ты - ты спал в глубоком кожаном кресле, удобно устроившись в нем, укрытый мягким серым пледом. Твоего лица почти не было видно, его закрывали упавшие на щеку волосы. Все окна в комнате были открыты настежь, и сильный августовский ветер затянул тяжелые синие шторы наружу - они там хлопали по карнизу.

И где-то был слышен шум льющейся воды.

Финал этой ситуации был, на мой взгляд, несколько комичным. Марк закричал:

- Папа! - и бросился к окну, стал смотреть вниз.

Ты даже не пошевелился. Но зато в дверях ванной комнаты, которая в закрытом виде почти сливалась с дальней стеной, появился Лева, в длинном халате, с мокрыми после душа волосами.

-Тише, Марик, - укоризненно сказал он. - Люди спят.

Он еще не очень твердо стоял на ногах, но улыбка, о возможности которой я могла только догадываться по "садово-огородной книге" - нежная, уверенная и прямо свидетельствующая о твоей победе, уже жила на его лице".

* * *

Стокгольм в середине октября тихий, ясный, благополучный. Для меня Стокгольм - это Малыш и Карлсон, Расмус-бродяга, мальчик Мио и волшебные яблоки.

Ты показываешь мне город, мы едим запеченную в сливках треску, смотрим с моста на опавшие листья клена, пьем пиво на улице. На церемонии вручения премии на сцене шведский король что-то долго и неслышно для присутствующих говорит тебе, а ты - ему. Вы оба при этом смеетесь и нарушаете протокол.

- Что он тебе говорил? - спрашиваю я, уже ближе к вечеру, когда ты оказываешься в зоне относительной досягаемости. Ты отводишь меня в сторонку и так, чтобы не слышали многочисленные журналисты, говоришь мне на ухо:

- Он сказал: "Ну, ты, козел. Ты куда это пропал на двадцать лет? Тебе что, насрать на мнение мировой общественности?" А я ему : "Ты сам козел. Имел я в виду твою общественность. Но тебя лично я очень рад видеть".

Папарацци фотографируют нас сверху, снизу, сбоку, и даже понятно - зачем.

- Чего ты врешь! - говорю я тебе.

- Я не вру! - удивляешься ты. - Мы с ним двадцать пять лет знакомы, еще с тех пор, как он был не королем, а простым престолонаследником. Он мой коллега, мы с ним когда-то в Лондоне лабораторию на двоих делили. Целых два месяца. И по вечерам пили портер. Я и на свадьбе у него был.

- А что, - задаю я идиотский вопрос, - короли тоже бывают биологами?

- Более того, - очень серьезно и еще сильнее понижая голос, произносишь ты, - случается, короли даже бывают людьми.

На пресс-конференции тебя спрашивают, вернешься ли ты в Израиль.

- Нет, - отвечаешь ты. - Я как бы и не жил там никогда.

Повисает некая пауза.

- Дом там, где Харт. - говоришь ты и подмигиваешь мне, сидящему на галерке. Мы недавно посмотрели с тобой этот старый фильм с нетипичной для Голливуда эстетикой и молодой Умой Турман. Журналисты молчат, но по-своему въезжают в каламбур.

- Кстати о кино, - поднимается молодой толстый британец с микрофоном ВВС.

Ты смеешься.

- ... Как вам последний блокбастер Бессона?

- А что такое "блокбастер" ? - спрашиваешь ты.

* * *

Мне двадцать два года. В Саду ранняя, неправдоподобно жаркая весна. Пройтись босиком по влажной траве можно не позднее шести утра - в серой дымке, в тени банановой рощи, трогая большие прохладные листья и дыша тонкими запахами расцветающего берега. После шести все стремительно высыхает и в нашем доме приходится закрывать жалюзи и включать кондиционер. Это другой дом, но у него тоже есть плафон, а во внутреннем дворе растет маленькая молодая араукария, которую привезли тебе из Латинской Америки два месяца назад. Она не нуждается в технологии компенсаторного интродуцирования - она просто растет в этой земле.

Я уже нырял с волнореза и сломал ногу. Теперь я сижу в гипсе, держа на коленях ноутбук, и вяло пишу концепцию правовой экспертизы для каких-то очередных социальных реформаторов.

А два старых рыжих придурка - Лева с Линой - играют в теннис. Они мокрые, одинаково длинноногие и носятся, как лошади. Они все в белом, а я в гипсе и работа моя не движется.

Я смотрю на них и думаю... ничего я не думаю.

Пожалуй, я их ненавижу.

Я закрываю глаза и вижу солнце.

© Марина Козлова
Киев, март 2000г.